Тихо жил, незаметно умер

С утра я проснулся в приподнято-суицидальном настроении. Сегодня был день кофе, и я оказался бы наверху наверняка, но решимость и безразличие переполняли меня на поистине смертоносном уровне. Я оглядел свою темницу, последние обновки, количество электронных предметов и размеченный сеткой календарь поведённых здесь дней, отсчитывающий два с половиной месяца плена. Глядя на ненавистный мне будильник, рассудил, что Эдди будет только часа через четыре. Поднялся, выкрутил кран в раковине, перекрыв слив, и устроился на кровати с томиком Шопенгауэра, словно ебаная дама в беде на полставки. Спустя время, к своему разочарованию, я обнаружил, что подземелье не было герметично, и вода вытекала наружу, хотя и не очень решительно. В пять утра произошло короткое замыкание, которое должно было вырубить пробки, но Эдди мог и не заметить этого, пока спал. Продолжить чтение пришлось с фонариком, хотя в намокающей кровати уже слегка перехотелось. Отпирание произошло на полтора часа раньше назначенного срока, вода давила на дверь, и та не желала поддаваться, так что я почти решил, что он её и не откроет, и пронзительно захохотал, представляя, сколько уже натекло за пределы подвала, который, как оказалось не был построен на совесть и какой аквапарк здесь будет, когда он всё-таки проберётся внутрь. Спустя время волна почти по пояс хлынула на Глускина, чуть не сбивая его с ног. Выкрикивая нелепые проклятья, он помчался ко мне, хватая меня хохочущего и брыкающегося на руки и вытаскивая из подземелья. Он приволок меня в собственную спальню, связал по рукам и ногам, называя «проклятой сукой» и начал в панике мельтешить в поиске полотенец. Колотясь от холода и смеха, я стучал зубами. На Эдди попадало всё бельё из шкафа, он положил полотенце мне на плечи и, в ужасе посмотрев на меня, сказал, что я же могу замёрзнуть. Я сообщил, что замёрз ещё часа три назад, если ему так интересно, а он сказал, что принесёт ещё плед, и тогда я спросил, не хочет ли он, например, выключить воду. Лицо Эдди нужно было видеть. Его глаза округлились в невыразимом ужасе, он побелел и ошалело сиганул с места, как дикое животное, не забыв запереть меня, а я снова заржал. Вернулся Эдди только через полтора часа и уже в более стабильном расположении духа — он закатал рукава до локтя, и без того мертвенно-белые, как у покойника, глаза были до того спокойными, что я похолодел ещё сильнее. Его черты заострились, а на лице были капли воды и испарина. Тяжело выдохнув, он попытался заправить своей пятернёй выбившиеся из причёски пряди. Я сильно занервничал. В мокрой одежде было холодно, и зубы вновь застучали, кровь застыла в жилах, хотя подобного стоило ожидать. Грубо распоров наручники-стяжки складным ножом, он схватил меня за шиворот. Я съёжился. Глускин попытался разодрать меня ненавидящим взглядом, но сделать этого ему не удалось, и он отпустил мой воротник. Но, как только я расслабился, отвесил по лицу такой силы оплеуху, что кровь хлынула носом. — У тебя синие губы, долбанный говнюк, — ровно произнёс он, кинув в меня новым сухим полотенцем, щёлкнул ножом и ушёл. Меня как громом поразило. Я знал, что произойдёт что-то эпическое, но не думал, что настолько. А рука у него весила просто тонну, клянусь, он даже силы не приложил, а моя башка чуть не оторвалась от удара. Через время он вернулся с сухими вещами, аптечкой, извинениями, своими сладкими жеманными «дарлинг, милая, любимая», обещаниями лучшего завтрака в моей жизни, что он исправится и так далее. Я попросил, чтобы он кончал трепаться, и сказал, что достаточно будет того, чтобы он не связывал меня, и Эдди был рад до опизденения. Эдди был прежним. Но ненадолго. Он обработал ушиб сверх меры, трепещущими от нежности руками. Обожая и облизывая взглядом всего меня. Потом я переоделся и, сравнительно согревшись, потребовал обещанного ранее кофе.

***

Поставив турку на плиту, словно у себя дома, я всецело прочувствовал, как всё чудесно обернулось в мою сторону, но тут на Глускина снова накатило — поначалу он объяснил, что подземелье находится во «временной» негодности, с чем я радостно согласился, потому что в этом и была цель всего предприятия. По моим скромным наблюдениям, «временная негодность» обозначала, что идеальной обстановке, которую так трепетно создавал Эдди, пришла полная пизда. А потом он драматично сообщил: «Мне плевать на подвал, но не на тебя». — Заткнись, Эдди. Не начинай, — предупредил я. Время ещё не близилось к обеду, а перепадов настроения было до того предостаточно, что хватило бы до следующего года. — Я же умру, если с тобой что-то случится, неужели ты не понимаешь?! — вдруг скривился он, будто бы я действительно как-то ему навредил ему, — Не смогу жить без тебя! Я хотел завопить что-нибудь оскорбительное, очередной раз ткнув его носом в преступление, которое он совершил, но переборол этот порыв. Какое-то время я с недовольством оглядывал кухонный гарнитур, а Эдди впивался в меня взглядом, будто бы от моих слов зависит судьба мира.  — Как я должен привыкнуть к тебе или… — мне стало противно от одного этого слова, и я с шумом хлопнул ладонью по столешнице, — …полюбить, если ты сам создал все условия, в которых выжить может лишь один из нас? Он молчал. — Я просто хотел, чтобы мы были счастливы, — сказал наконец Глускин, но не так самоотверженно, как обычно. Казалось, будто уже сам сомневается в том, что действительно этого хотел. — Тогда ты мог сделать что-нибудь нормальное! — проорал я, понимая, что спорить с ним было бесполезно. Я хотел было сказать, что он с лёгкостью мог познакомиться со мной на улице просто так, как обычно и делают нормальные люди, но осёкся. Попытайся он познакомиться со мной в реальной жизни, я бы просто посчитал его чудаком, и поспешил бы ретироваться как можно скорее. И дело тут даже не в полной внешней и внутренней пизданутости Эдди. Я так поступал практически со всеми ситуациями, предполагающими какие-либо социальные контакты. — Просто такой период в жизни. — пояснил самому себя я вслух, — Просто мы разные, понимаешь? Мне самому стало смешно от этой фразы, а Глускин даже не смотрел на меня. Просто так вышло. Просто любовь не для всех. И теперь всё летит к ебеням. Игрушечный мирок Глускина, изолятор моей уединенности — оба этих инкубатора не имели больше прав на существование. Теперь была только реальность. В доме Эдди, по-видимому, были не одни отвратительно тикающие часы, и эти оглушительно громко отчитывали время готового взлететь на воздух механизма в кукольном доме. Я смотрел, как дрожат его плечи и смиренно ждал крови. Ждал второго большого взрыва. — Я что, по-твоему, ненормальный? — лёд его голоса был острым и смертоносным. Мне даже стало холодно, и я съёжился, а Эдди, наоборот, выпрямил плечи и посмотрел на меня. Лучше бы он этого не делал. — Похищать меня было не нормально, — попытался сдержанно констатировать я, храбрясь.  — А что, лучше, если бы мы были одинаковы? Тебе нравятся те, на кого ты похож, да? — Глускин басил на весь дом, двигаясь на меня, и картонные декорации начинали качаться, готовые рухнуть. — Как эти твои…друзья? — с отвращением выплюнул он. Я так возмутился, что чуть не засмеялся, из меня вырвался замученный и удивлённый смешок. «Друзья»! Желчь этого слова забрызгала и меня тоже. — Нет у меня никаких друзей, ты это отлично знал и воспользовался этим, притащив меня сюда силой! — провопил я возмущённо. Эдди попытался схватить меня за руку, а я пятился назад, вышагивая по кухне и изворачиваясь от каждого его движения, словно в каком-то уродливом, ебучем танго. — Я выпустил тебя сюда, наверх! — он попытался схватить мои волосы, а я продолжал маневрировать. — И связываешь каждые пять минут! — Мы ведь правда можем быть счастливы тут, вместе. — прошипел он тихо, тщетно пытаясь сдерживать себя, — Если бы ты только позволил, я бы принял любые условия, чёрт возьми, — на последнем слове спокойствие снова разбивалось истерикой. — Да ты же понятия не имеешь, кто я, принимаешь меня чёрт знает за кого, — теперь уже я вопил на весь дом, — тебе просто плевать, что происходит со мной! Глускина так трясло, что он прекратил преследовать меня. — Я признаю… — попытался начать он, хватаясь за стол, будто он чем-то поможет ему - …изначально мы были знакомы не так хорошо, как сейчас, но …я многое узнал, и со мной никогда такого не было, веришь ты или нет, — ему всё-таки удалось поймать меня за руку, но это было уже не важно. Чёртов Эдди Глускин не мог говорить. Слова как сухие застревали в его глотке, и он кашлял ими и пытался снять с себя кожу и подарить мне. И я бы принял это месяц назад, чтобы поиздеваться. Но сейчас мне было ни горячо, ни холодно. — …я вижу, какой ты на самом деле, Вэйлон, и я вижу, что ты… Ненавидишь меня. Это ты хочешь сказать. — Я ненавижу тебя. — произнёс я ему в губы, и всё пропало. Тогда он хватал меня за волосы и шею, мы бились обо все предметы, которые только были в комнате, а потом валялись, собирая по полу пыль, я царапал его и кусал, но Эдди не чувствовал этого, как, впрочем, и я. Он чувствовал только ненависть и ненавидел меня так, как ненавидел его я в первый день в подвале. Ненавидел затылком об стол и руками, сжимающими горло. Ненавидел так, что не мог дышать, и хотел, чтобы я не мог тоже. Хотел, чтобы я не дышал больше никогда. Он душил меня целую вечность, пока мы перекатывались из угла в угол, разбивая тела о мебель, и силы были совсем ни черта не равны, пока за воплями и проклятьями я не услышал тихий стук, и выход пришёл сам собой… Выход наполнил меня адреналином по самое не хочу. Выход нагрел кофе в турке до состояния жидкой лавы, и он начал бы гореть, прокатайся мы так ещё пару минут. Ведь я знал наверняка, что бесчувствие не вечно, и… Я не помню, как вскочил, как он схватил меня за руку, потому, что тогда-то и случилось то единственное, о чём я не рассказал бы никому никогда в своей жизни, если бы мне удалось выжить после такого. Я не помню, как попытался протаранить поцелуем голову Глускина, как он наконец отпустил меня, и как я выплеснул содержимое турки ему в лицо. Как истошный вопль разорвал мои перепонки и душу, и всю жизнь в чёртовы лоскуты. Как остался один долбанутый паззл на миллион, и ты не уйдёшь из подвала, пока не соберёшь слово «вечность». Как часть кипятка попала мне на ногу, и как кожа сразу слезла с его скулы, когда он убрал руку.  — Мы могли бы быть красивыми, Вэйлон. — сказала дешёвая кукла, которая начала плавиться на жарком солнце. Краска стекала с неё, глаза и нос и рот — всё медленно сползало на грудь, капая клейкой, липкой кровью. Такая ненастоящая, совсем как я. Не помню, как вопил избалованный ребёнок, у которого отняли его любимую игрушку. Лучшую игрушку. Не помню, как пожалел его за то, что он разрушил мою жизнь, и себя за то, что пытался сделать это раньше. Как пожалел себя за то, что разрушил его.

***

Потрясающий план, Вэйлон, если ты сейчас не сломаешь обе ноги, будет просто охуительным. Я сиганул из окна, как уверенный в себе самоубийца, и действительно: такой уверенности в собственных действиях я не чувствовал ещё никогда в жизни. Не ощущая никаких сломанных ног, отбитых пяток или задниц, я ринулся изо всех сил, собирая на себя садовую землю и газон, перемахнул низкий забор с небывалой ловкостью олимпийского медалиста и побежал по тропике в лес. Мысль о том, что я неминуемо потеряюсь в незнакомом мне и хорошо знакомом Эдди лесу, распаляла лёгкие и сознание. Я мчался, не помня себя, пока не услышал самый невероятный и потрясающий звук на свете — звук проносящихся машин. Это была эйфория. Миновав лес, я вышел на трассу, страх заблудиться пропал, но отчётливое ощущение погони оставалось. Нога начала болеть — видимо, я всё-таки подвернул её, когда прыгал из окна. Задыхаясь, я бежал по обочине, петляя из стороны в сторону, пока не услышал сирены патрульных вдалеке. Ещё никогда служители правопорядка не вызывали во мне такой душевный подъём и вряд ли ещё когда-нибудь вызовут. А мне ведь даже и в голову не пришло, куда они могут направляться. Первые несколько машин миновали меня, застывшего, как истукан, в оцепенении, после чего я совершил движение, похожее либо на попытку голосовать пролетающим мимо машинам с мигалками, либо кинуться им под колёса. В любом случае, перед тем, как растянуться на асфальте, я увидел в одном из салонов взволнованное лицо Апшера. Самое лучшее на свете, чёртово лицо. Всё было как в тумане, он орал, что это я, что я жив, а по рации передавали, что я не нуждаюсь в срочной медицинской помощи. — Ты забыл зонт, — прохрипел я, когда он поднял меня с земли. А после всё происходило так, как и было в моих фантазиях месяц назад. Соскребённый с асфальта, я уже находился в патрульной, движущейся из злополучного места назад по направлению в город. Я почувствовал, что моя жизнь снова принадлежат мне, только когда машина подъехала к полицейскому штабу, но состояние паники никак не покидало меня. В ушах стучало, и с меня лило. В отделении я подтвердил, что имя преступника — Эдди Глускин, что похищение произошло восьмого апреля, рассказал, кем и где он работал, как выглядел, где находился, и что со мной делал. Слова с отстранённостью покойника слетали с губ, время потеряло свой счёт, пока я не обнаружил восходящее из-за горизонта солнце, кофе с вафлями перед собой, кожаную куртку Майлза на моих плечах, и только тогда всё физическое напряжение навалилось на меня разом. А потом я понял, что все окружающие меня люди какие-то жёлтые, усталые и даже слишком несчастные, будто бы это с ними произошло что-то подобное из того, что я разрисовывал им уже который час. У меня возникло настойчивое чувство, будто бы я не спал уже целую вечность, но какой-то идиотский механизм внутри никак не переставал прокручивать картинки минувших недель. По словам всех вокруг, мне неимоверно повезло. Я так не считал. Сидя там, я чувствовал облегчение от ушедшей опасности в виде Эдди, но решительно не понимал, как мне жить дальше. Майлз без конца повторял, какой я молодец, что сумел выбраться, а я вдруг подумал, что Глускина наверняка уже схватили и просто скрывают это от меня по какой-то неизвестной причине. Почему-то я был непоколебимо уверен в этом. И продолжал ненавидеть его каждой клеткой тела. Ненавидеть, как раньше. Как ненавидел его в горести, ненавидел в болезни. В плену и на воле. Ненавидеть, пока смерть не разлучила нас, потому что вскоре полицейские сообщили мне, что уже мертвый Эдди Глускин прижимал к груди белоснежное свадебное платье, алеющее его кровью. На тот момент только я знал, кому оно предназначалось. И это знание прожигало дыру где-то внутри. Где совсем уже ничего не осталось. Все чувства, в которых я был так уверен ранее, разлетелись на тысячу осколков. Лучше не становилось. Спустя время я ощутил только отвращение к самому себе, и тогда стало совсем премерзко. Так премерзко, что меня чуть не стошнило. В своём рассказе я ещё не перешёл к той части истории, которая описывала столь безнадёжную причину моего похищения, хотя и посидел в отделении уже столько времени, что половина служащих успела смениться. Ощущения стабильности и защищенности, о которых я так мечтал, находясь в подвале, кажется, и не собирались меня посещать. Мне почудилось, что я больше никогда в жизни не пойму, что такое чувствовать себя в безопасности, и я захотел поскорее очутиться дома, в своей квартире, но сейчас это было невозможно. И тогда я снова чопорно описывал всё случившееся за это время, включая детали моего быта, последовательность событий, планировку дома и самые унизительные подробности происходящего со мной, включая все девиации Эдди и моё непоправимое участие в них. Чтобы запротоколировать всю информацию о моём похищении, потребовалась вся ночь и бесконечно огромная часть утра. Нового утра. Нового утра, в котором состояние конца света так и не покидало меня. Для них это был всего лишь очередной психопат, которого они не смогли поймать, а я не знал не только как мне жить дальше, но даже не понимал, смогу ли когда-нибудь снова уснуть. На следующий день криминалист передал адресованную мне предсмертную записку: «Мы могли бы быть красивыми, милая». Я никак не прокомментировал это. Потому что любовь не для всех. И не для нас уж точно, Эдди.