Кто выиграл

Они думали, что их игра, если бы они обязались строго исполнять правила, не дала бы им лишний раз друг к другу прикоснуться. На деле она больше помогала этой мутной любовной движухе, чем служила препятствием, потому что в распланированном графиками укладе они часто оказывались за стеной недоступности друг для друга. Следовавшее за тем уединение делало их внимательными и жадными до удовольствия. У каждого из них скопился достаточно своеобразный жизненный багаж к моменту встречи. Жизнь всегда готова пообломать человека так или иначе, у спортсменов разве что это слишком часто происходило буквально, и никак нельзя было пройти свой путь без потрясений. Хави мог бы порассказать, как рушилась и менялась его жизнь, Юзу мог рассказать, как рушилось вокруг него всё. Но они не принесли друг другу своё прошлое, оглядываться назад было некогда, и они никак не могли предугадать реальность. Кроме обожания, которое неизменно дарил Юзу Хавьер, было ещё постоянное подначивание, трогательная забота и юмор. В заботе сквозило что-то почти отцовское, что Юзу осторожно формулировал как «забота старшего брата». Забота самого Юзуру, подспудная, иногда столь деликатная, тонкая и ненавязчивая, что казалась Фернандесу частью восточной хитрости. Словно на всё в голове японского мальчика была своя стратегия. Если Хави мог ему высказать горячо и честно, когда ревнует, когда его что-то бесит, попросить не поступать так или иначе, то претензии или всполохи ревности Ханю бродили лёгкими тенями вкруг них, и Хави даже где-то хотелось, как он раз сомнительно пошутил, «жёнушку попроще». Юзу это не очень понравилось. С другой стороны, поддержка Юзу ощущалась явственно, особенно в моменты различного рода кризисов; Хави чувствовал себя частью его семьи, его окружения, в благополучии которого тот был заинтересован. Любого, кто проявлял враждебность к этому окружению, Ханю, обычно крайне вежливый и милый, был готов загнобить любым способом. При невозможности вмешаться, старался всеми силами оградить предмет своей заботы от неприятностей или отвлечь его. Юзуру очень точно дозировал проявления их взаимной расположенности при других людях, особенно на больших соревнованиях, не говоря уже о том, что все их внутренние разборки проходили вдали от чужих глаз. - Если бы ты был членом королевской семьи, мы бы вряд ли шифровались сильнее, - предположил однажды Хавьер в разгар глубокой тёмной испанской ночи. - Если бы один из нас был девушкой, всё было точно так же. - Брось. Я бы на тебе уже женился, если бы ты был девушкой. - Да мы бы в таком случае максимум что разговаривали два раза в неделю. - Не скажи. Ты был бы рисковой девчонкой! – Хави в темноте нашёл его голую спину, повёл по лопаткам, рёбрам, подержал руку на пояснице. – А вот будь бы девчонкой я, мы бы, да, только говорили два раза в неделю. - То есть нам ещё повезло? – приятно удивился Юзуру. И захохотал. Хавьер в шутку напомнил ему об их старых рассуждениях: «А как мы договоримся, ты за каждый свой рекорд меня будешь?..» Только потом понял – зря шутил, потому что Юзу это показалось прекрасной идеей. Каждый раз, пока Юзу на своём неловком и от того прямом и честном английском объяснялся с ним, что они сейчас будут делать, Хави хотел зажать его губы рукой и просить никогда больше не повторять такого. В полутьме их тела сплетались, приникая друг к другу, смугло-бледные после долгих месяцев без солнца. Юзу пробует всё, что казалось ему неприемлемым для них раньше. Хави между делом успевает пошутить про медовый месяц, который если не месяц, но точно медовый. В какой-то момент он проснулся между неизвестно откуда оказавшейся в закиданной вещами кровати салфетницей-Пухом и владельцем этой самой салфетницы. Покуда он заливал Юзуру, что не намерен участвовать в сексе втроём, Юзу полез его обнимать и, удивлённо захлопав глазами, снял с его влажной от пота спины прилипший к коже презерватив. У них уже бывали в постели приступы необоснованного веселья. Но это был предел всему. У Юзу случилась смеховая истерика, он и так уже последние дни был как готовая взорваться бомба, просто электрический. А сейчас он рыдал в подушку, в Фернандеса, тот, задыхаясь от хохота, просто не знал, что орать, куда, в кого. Потом словил в объятие ржущего и уже всего в слезах Юзу, накрыл собой, обрамил руками вкруг головы, замер, любуясь. Под сердцем чувствовалось, как вздрагивает смехом грудь, живот парня, и не ясно стало, к чему готовиться, к любви или обнять уже покрепче и ржать дальше. Быть ближе и чувствовать его своим сильнее было невозможно. *** Соперничество не исключало сопереживания. Драма в глазах Юзу, когда ему не удавалось то, чего он так сокрушительно жаждал, всё равно так или иначе находила отклик в сердце Хави. Он подозревал, что у них иногда очень сложные лица. Вот он любовно смотрит на Юзу, Юзу с глубокой тоской на его медаль, а их тренеры с тихой радостью на них, какие, мол, славные дети, вот же счастье. - На меня бы ты так смотрел!.. – вздыхал Хави. - На тебя голодными глазами я ещё посмотрю, а вот медали у меня уже не будет. - Умница ты моя. От Юзуру не отвести глаз. Тонкость и сила были при нём, красота проявлялась в точных уверенных движениях. Хавьер постоянно был рядом и не сразу заметил, как тот вырос, окреп, выровнялся. Но всё равно, такой ангел: берегитесь, крылом сшибёт с ног. Хорошо помня, каким он может быть с ним наедине, Хави только глаза закатывал, когда все таяли от ангелоподобности Ханю. Впрочем, когда на льду рядышком представало светлое видение, чуть запыхавшееся, в легчайшей дымке ткани и стразов, Хавьера крыло наравне с остальными. - Кто и когда решил, что это хорошая идея, что верх твоего костюма – начало вечернего платья? - Тебе не нравится? - Ты серьёзно? Конечно нравится. Но ты как из пены вышел… Кто там у нас вышел из пены? - Кто? - Чёрт. Нам нужен третий. Культурно образованный. - Не нужен третий. Застегни мне молнию. Потому что я сам могу без проблем. - А у меня есть проблема. Ты слишком неотразимый. - Ох, Фернандес, кто бы говорил. Хочешь, я тебе претензию выкачу? А то ты переживаешь, что я скрытный… - Говори, любовь моя. - Ты сам со своими вечными… Как их… Эти твои подтяжки. Ты думаешь, сколько приличных мыслей у людей обоего пола возникает при виде тебя с этими подтяжками? Ноль! - Зато минимализм. - Я так и понял. И акцент на твоей роскошной жопе, это тоже минимализм. Хави делает вид, будто собирается стащить одна за другой пресловутые подтяжки со своих плеч. Юзу кричит. А к тому моменту, когда ледово-парадный гардероб Ханю пополнился костюмом белого лебедя, внутренне кричит уже Фернандес. Это уже не просто вечернее платье: Большой театр должен до них дозваниваться, мол, пропал главный лебедь, премьере пизда. На спине глубокий вырез – ну, допустим, его имитация, но от этого было не сильно легче. Хави привык потихоньку, он уже всякого за долгие годы навидался. И сам, особенно по юности, бывал весьма декоративен. Но всё равно, в минуты, когда рука сама тянулась привычно лечь на родное плечо, она замирала, и Хавьер несколько секунд сосредоточенно решал, как бы это дело не примять, и уместить свою лапу среди белоснежных, вздрагивающих от любого тока воздуха перьев. Как вариант, опять же, спина, но там эта красноречивая полупрозрачная вставка… - Чем беззащитнее ты кажешься в костюме, тем ты опаснее. - Для тебя. - Для всех и каждого, мой желанный. *** За окнами было темно, несмотря на не позднее ещё время и долгий летний день. Собирался дождь. Из раздевалки доносились крики и сильно настораживающий шум. Было похоже, что мальчики там подрались. Они работали очень много, целенаправленно, и дразнили друг друга с каждым днём всё беспощаднее. Брайан решился зайти, убедив себя, что если они творят что-то предосудительное, то пусть лучше он их спалит, чем кто-то ещё, а если они друг друга убивают, то он их остановит, ну или они сами при нём засовестятся и обойдутся без кровопролития. Он был готов ко многому, но ни одно из гнетущих опасений не оправдалось. Хавьер и Юзуру сидели на полу раздевалки, не находя сил, чтобы переодеться, швырялись друг в друга мокрым полотенцем и хохотали, как безумные. Когда Юзу повернул своё лицо к Брайану, по щеке хлопнула тяжёлая мокрая ткань, залепив милую, но всё же чересчур оживлённую мордашку. Юзу поймал полотенце, метнул обратно в Хавьера, сопроводив полёт выразительным взглядом, тёмным, испепеляющим, злым и счастливым одновременно. Рот кривился смехом. И Хави не больно краше в таком же лихорадочном оживлении. - Так вы здесь не?.. - Что? - Что мы не делаем? - Не убиваете друг друга? - О, нет! В буквальном смысле – нет. «Не хочется думать, на что похоже их времяпрепровождение, когда они наедине. Особенно, если между ними то, о чём мы все так согласно молчим». Орсер смотрел на них, словно потерпевших крушение, всё так же сидящих на полу, единодушных даже в этом хаосе. - Я посмотрю, что можно сделать с расписанием. - Но мы не хотим!.. – подорвался было Хави, но со стоном полёг обратно, головой на валяющуюся одежду. - Никто не хочет. Но расписание мы поменяем. – Брайан ещё немного взвешивал какие-то пути. – Вам бы поубавить страсти… Притушили бы на время пожарище. Хави подал голос: - Вы ещё выражения подбираете. А я знаю, как это по-русски. «Охладите траханье». - Я даже спрашивать не хочу, почему ты знаешь это именно по-русски. - И за это тоже спасибо вам. Юзу тянул к Хавьеру руки, цеплялся за рёбра и со злой капризной интонацией требовал, чтобы Хави перевёл дословно, что он сейчас сказал, и пояснил за своё тёмное околороссийское прошлое. - Дорогой, я бы пояснил, но так как это было одновременно и околояпонское прошлое, мне кажется, ты не захочешь слушать. Юзу, казалось, прямо сейчас напружинит спину и на своего милого кинется. И одним ясноглазым бисексуальным испанцем станет меньше. - Раздельные тренировки, - твёрдо подвёл черту Брайан. – И, действительно, охладите… головы. *** В ноябре они созваниваются, когда Юзуру в Японии. Хавьер не уверен, что что им следует сейчас разговаривать, ему было сложно сказать что-то успокаивающее, выразить своё беспокойство и при этом не расстроить ещё сильнее. Да и сам он в таком положении, что Юзу начал было осторожно подбирать слова поддержки. «Да я в порядке! – хотелось прервать тревожный голос. - А если не в порядке, так скоро буду. Не думай обо мне». Юзуру же вовсе не тянуло говорить о себе самом. Хавьер очень сильно желал отвлечь его, но от постоянной довлеющей мысли так просто не избавишь. - Финал пройдёт мимо нас. Чувствовалось, что то, что финал Гран-при будет в его стране, тоже добавляло Юзуру гнёта. Хави не хватало возможности прикоснуться к нему. Прикосновения помогли бы больше, чем всё, что он сможет ему сказать. - В кои-то веки не будем выяснять, кто кого сделает. - Да, там найдётся, кому посоревноваться. Без нас. В интонации читалось: «Меня обокрали». Хави бы его сейчас обнял. - Милый мой… У тебя есть хоть одно объяснение, как мы оба оказались в такой жопе? Не включающее вывод, что мы соулмейты. Хавьер замер. Прислушался. Кажется, он услышал короткое хихиканье, будто сквозь прижатую ко рту руку, заглушённое. - Хави-и. Удлинённый звук, такая зовущая интонация. И он угадал, что звучит в этом зове. - Да, я знаю. Скажешь мне потом. - Когда приеду. - Да. - Голос у Хавьера мягкий и уверенный, но тревога поднималась вместе с пониманием, что он успеет не только слетать во Францию и обратно, но ещё и известись в ничто, покуда они встретятся. – Я жду тебя.