Шанс

Был редкий момент затишья. Я сидел на большом камне и курил, поглядывая вдаль, на мрачную громаду крепости. Завтра мы будем её штурмовать. В третий раз. Первые два штурма Плевна выдержала. Выдержит ли третий? Турецкий гарнизон, казалось, не испытывал никаких трудностей. Арсенал у него был более чем приличный, нас постоянно обстреливали. Каждая раздача пищи — как игра в гусарскую рулетку: никогда не знаешь, что получишь — свой паёк или осколочное ранение. Стреляли и из ружей. Хуже всего приходилось подольским ротам: они стояли у горы святого Николая, у центральной батареи. Турки стреляли туда без конца. Я слышал, как подольские называют пули «пчёлками» — дескать, как начнут палить из турецких траншей, так словно пчелиный рой летит. Я думал, это преувеличение, ведь солдаты любят крепкое словцо. Но однажды, передавая приказ на позицию, я сам застал такой «налёт». Пули летели густо, посвистывали в воздухе. В ответ грохотали наши ружья. Поначалу я ещё различал отдельные выстрелы, сознавал, где близ меня пролетела смертоносная пчёлка, а потом всё слилось в единый гул, в самом деле напоминавший жужжание разъярённого роя. Вслед за «пчёлами» ползли «пчеловоды». Турецкие солдаты шли на приступ, крича: «Алла! Алла!» Лезли на гору под пулями, бросались вперёд, но натыкались на наши штыки. А Плевна стояла. Глядя на неё в такие тихие минуты, как сейчас, я испытывал почти что отчаяние: пока крепость не взята, не видать нам конца войны, а значит, не видать мне Михалины Ивановны. Не слышать её бархатного голоса, не целовать унизанной старинными перстнями хрупкой руки, не улавливать исходящий от её запястья и волос смутный, едва слышный аромат жасмина. Не говорить с ней и не видеть, как она мне внимает, чуть наклонив голову в мою сторону и не сосредотачивая ни на чём взгляда, потому что вся обратилась в слух. Или наоборот, как смотрит на меня своими проницательными, магнетическими глазами — зелено-ореховыми, как у лесной нимфы, и полными звёзд — и будто видит меня всего насквозь, но не подает вида. Я вздохнул и поднял глаза на небо. Смурной лик небосклона выглядел знакомо, как родной. И воздух был так же сыр и тяжёл, как в Петербурге. Я заволновался: не полило б завтра. Здесь не столичные мостовые, от дождя ноги будут скользить и вязнуть в грязи, люди падать, порох отсыревать, а туман и дым застелют собою всю панораму. А Плевна… Неожиданный шорох камешков заставил меня насторожиться, соскользнуть с камня и укрыться за ним от отсветов фонаря из палатки, где мой сосед, адъютант, корпел над чем-то вроде донесения. Наша позиция ближе всего была к турецким, как знать… Моя засада оказалась напрасной: слабый свет выхватил из темноты силуэт, в котором я с облегчением опознал своего и поднялся на ноги. Меня тоже заметили. — Пётр Петрович, вы ли? — услышал я голос Ростислава Всеволодича. — Я, — подтвердил я просто. Наедине мы с полковником не соблюдали субординации и обращались друг к другу по-простому. — Папиросу уронили? — участливо уточнил князь, почуяв запах табака, но ничего при мне не видя. Я действительно спешно потушил недокуренную сигарету, чей слабый огонек мог меня выдать, поэтому кивнул и сказал полуправду: — Погасла. — Позвольте вас угостить, — Ростислав Всеволодович протянул мне свой портсигар. Я поблагодарил, взял сигарету и чиркнул спичкой. Показалась из-за облаков луна. Полковник глянул в сторону палатки, что я делил с адъютантом, и вдруг предложил: — Давайте пройдёмся. Сказал князь это вполне дружески, но и его спокойствие, и темнота вокруг показались мне какими-то зловещими. Я согласился пойти с ним, ещё не осознав, отчего мне стало тревожно. Шли мы молча. Я думал, о чём хочет поговорить князь, и со страхом гнал от себя мысль, что о Михалине Ивановне — разве дал я повод?.. Нет, нет… Верно, о завтрашнем штурме. Кампания идет далеко не безупречно, и каждому офицеру есть, что сказать по этому поводу наедине с близким человеком… Я как раз докурил, когда мы, достаточно отойдя от позиции, сошли с излюбленной солдатами тропы; Ростислав Всеволодович первым, я — отставая от него на полшага. Нога ушла в непримятую траву, из которой тут же разлетелись испуганные белёсые мотыльки и какие-то букашки. — Вы, Пётр Петрович, напрасно думаете, что раз я в годах, то слаб глазами, — остановившись, без предисловий начал Ростислав Всеволодович, безжалостно руша мои надежды. — Мне прекрасно видно, как вы смотрите на мою жену. Я стоял молча, поэтому полковник продолжил: — И даже на её письма! Я смотрел так? В самом деле? «Дрянь моё дело», — подумал я и, решив не тратить времени, спросил: — Когда? — Что «когда»? — озадаченно уточнил князь. — Я не позволял себе ничего, что могло бы бросить тень на Михалину Ивановну, — заверил я. — Вы благородный человек, вы не станете держать на меня обиды. Но как любящий муж вы потребуете, чтобы впредь я, как честный человек, держался от вашей супруги подальше. А я скажу вам «нет», потому что никакая честь не стоит одной только улыбки Михалины Ивановны. Я едва различал его лицо, но Ростислав Всеволодович, кажется, нахмурился. Я твердо закончил: — Вы, конечно, этого не снесёте, и будете правы. Посему я и спрашиваю: когда вам угодно разрешить всё раз и навсегда? Первый выстрел будет за вами. Это самоубийственное предложение дуэли я мучительно вынашивал весь последний год, когда думал, что будет, если князь всё же заметит, что я неравнодушен к его супруге. Жизни без Михалины Ивановны я вообразить не мог и считал, что лучше уж погибель, чем такая мука. Мне тогда казалось, что это достойное решение. Мне и в голову не приходило, что идея моя низка и мстительна. Что ежели разозлённый Ростислав Всеволодович согласится и смертельно ранит меня на дуэли, то выйдет, что я заставил его заплатить за счастье с законной женою страшным грехом и дурной молвой. Ведь его сиятельство отменный стрелок. Даже если я завещанием сложу с него всякую ответственность за мою смерть перед законом, в глазах общества он будет несомненным убийцей. И как знать, что подумает Михалина Ивановна! Не токмо о нём — обо мне. Прежде я таковой мудростью не отличался и был задет, когда полковник в ответ насмешливо фыркнул, будто я сказал несусветную глупость, и протянул мне конверт. Я сердито и недоумённо уставился на светлый прямоугольник с темнеющей посередине сургучной печатью и уже хотел спросить, какого чёрта это все значит, но Ростислав Всеволодович вдруг заговорил. И то, что он сказал, заставило меня замереть и ловить каждое слово. — Мне, знаете, нескольких лет стоила благосклонность Михалины, — начал князь. — Она была предназначена мне прежде, чем родилась на свет. Эта принадлежность была для неё оскорбительна. Когда мы венчались, она меня почти ненавидела. Я вскинул брови от изумления, а Ростислав Всеволодович с удивительным спокойствием продолжил: — Будь она хоть немного старше, в Крым бы сбежала с сестрами милосердия, не иначе — так ей была дорога её независимость… Но ей тогда и пятнадцати не было. Я не верил ушам. Степенная Михалина Ивановна, нежно пекущаяся о муже — ненавидела? Так рьяно ненавидела, что могла уйти из отчего дома и не побоялась бы ни войны, ни крови? И Ростислав Всеволодович так просто говорит об этом! Как будто это… это… Правда. — Несколько лет… — задумчиво повторил Ростислав Всеволодович. — Почти десяток, если уж начистоту. И тут вы. Какой-то мальчишка, столичный щеголь… Я невольно опустил глаза, впервые чувствуя за свою любовь настоящую вину. Повисло мрачное молчание. — Я никогда не видел Мишу такой влюблённой, — неожиданно заметил князь. Я вскинул на него взгляд. Да не ослышался ли я?.. Но Ростислав Всеволодович к этому больше не возвращался. — Это письмо, — указующе вскинув подбородок, сказал он, — передайте его Михалине Ивановне, ежели меня не станет. Окончательно обескураженный, я только и смог, что робко начать: — Но… — Потом! — слегка раздражённо отрезал полковник. — Всё потом. Развернувшись на каблуках, он пошёл обратно, а я так и остался стоять с конвертом в руках, ошеломлённый и недоумевающий. Я хотел спросить, почему Ростислав Всеволодович так уверен, что я сам не погибну. Почему доверил письмо для Михалины Ивановны мне. Мне — после всего, что я сказал! И как быть, когда война кончится, если мы оба уцелеем? Это будет нашим «потом»? Что будет «потом»? Догонять князя, чтобы спросить, я отчего-то не решился. Так и стоял, глядя ему в спину. И продолжал смотреть в ту сторону, даже когда он скрылся из виду. Воздух пришёл в движение, травы вокруг меня зашелестели тревожными волнами. Это меня отрезвило. Спрятав письмо за пазуху, я поспешно зашагал к лагерю. Издалека за мной презрительно наблюдала громада Плевны.