Без возможности.

Начало апреля 1801 года. Париж. Сегодня пришли очередные вести из Москвы. Я надеялся, что письмо будет написано Павлом, но, лишь развернув его и увидев незнакомый почерк, с разочарованием понял, что это не так. После прочтения я чувствовал странную боль в груди. Павел умер. Император, с которым мы смогли так сблизиться… У нас с ним были странные отношения: преследуя схожие интересы, противостоя Англии и Австрии, мы довольно быстро перестроились на одну волну. Я старался угодить ему, а он – мне. Знаки внимания, одобрения, я мог сделать многое, чтобы показать ему свое расположение. А он был своеобразным человеком, даже для российского императора. Таким симпатичным, хоть русские и называли его «самым некрасивым человеком империи». И почему только? На каждой нашей встрече я был словно на иголках: о чем он думает, что в его взгляде, что я могу прочесть в его жестах. Словно маленький ребенок. А теперь его не стало. Этого широкой души человека. Обидно и больно за Павла – он мог бы многое сделать. Еще больнее понимать, что письмо написано виновником его смерти – собственным сыном. Александром. Цареубийцей. Отцеубийцей. Русский народ вряд ли сможет принять такого правителя, и совсем скоро Империя изменится: новый правитель, новые порядки, новые устои. Прошло пять лет, и я понял, что ошибался – Александр I довольно успешно правил, мысли о чем приводили меня в негодование. Почему тот, кто предал собственного отца, совершенно без повода, теперь пользуется популярностью и большими шагами идет к успеху? Да, это раздражало меня, что постоянно отражалось в моих решениях по отношению к российскому императору и России. Я расстрелял герцога Энгиенского, отказал в просьбе царя наградить орденом Почетного Легиона генерала Беннигсена, явно выказав свое презрение в намеке на участие генерала в убийстве Павла; с моего же ведома в английской газете была напечатана статья, в которой в ответ на обвинение в связи с расстрелом герцога, говорилось о роли Англии в убийстве Павла и о том, что убийцы ушли от возмездия. Да, я понимал, что во мне кипели ненависть и презрение к Александру. Я ожидал этого, но не в такой степени. Когда до меня дошли вести, что против Франции собирается коалиция, я решил не медлить и разобраться со всеми проблемами сразу. Задавить ненавистную Пруссию, приструнить Австрию, поставить на место Англию и показать Александру, что он «выбрал неправильный путь». Мягко говоря. Три года войны. С пятого по седьмой. Моя безоговорочная победа. Победа моей Франции. Почти, если не считать сражения при Трафальгаре. Моя гордость была довольна – один только Аустерлиц удовлетворял мое самолюбие. Австрийско-российские войска были полностью разгромлены - надеюсь, Александр усвоил урок. Жаль, что моим солдатам не удалось взять его в плен. Я понимал, что в какой-то степени это была месть. Но степень была слишком высока. Как мне донесли некоторые люди, он плакал на поле боя. Во мне все ликовало. А еще было интересно, сломался ли он? Из-за его глупости встать во главе войска его народ страдает. А вообще, глупостью было взойти на престол. Теперь его правлению конец. Но он меня смог удивить. Нет, даже потрясти. Он запросил мира, несмотря на свою гордость и все прошлые конфликты между нами. Патриотично. Неужели его не заботит, что о нем будут говорить в народе? Хотя, что можно сказать о том, кто убил своего отца? Я согласился на заключение мира. Было бы интересно послушать, что он скажет при встрече. Мне говорили, что Русский Император красив и статен, высок, а я лишь надеялся на то, чтобы он не был похож на своего отца. Он не имеет на это права. Как ни странно, я все никак не мог дождаться того самого дня, когда должна была произойти наша встреча. Я хотел убедиться в том, что он поражен, что он сломан, что эта война перевернула его всего с ног на голову. Но когда мы встретились, перевернут был я. Вступив на плот, я не увидел мальчугана, чей образ был у меня в голове. Это был взрослый, зрелый человек, точь-в-точь каким его и описывали: высокий статный блондин, в котором чувствовался тот стержень, что должен быть в каждом мужчине. Едва завидев меня, он вежливо улыбнулся, и я почувствовал некое оцепенение. Похож. Он был похож на Павла, но это не вызвало во мне внутреннего гнева, как в те моменты, как когда я представлял эту встречу. Он был действительно красив, но не так, как его отец, по-своему… ужасно красив… Мы кивнули друг другу в знак приветствия, и он произнес первую фразу: - Государь, я готов действовать с Вами заодно против англичан. Приятный бархатный голос. Он знает, с чего нужно было начать переговоры. - Ну, в таком случае, - так же любезно улыбнувшись, ответил ему я, - мы с Вами поладим, и мир между нами фактически заключен. Ненавистная мне Англия, что господствовала на море. Это был отличный шанс загнать ее в угол и наконец-то преподать хороший урок. Такие союзники на дороге не валяются. Мы зашли в домик на плоту, начав долгую беседу, что длилась до самого вечера. Мы обсудили все, что было можно и нужно: для начала распределили сферы влияния наших государств, а после начали делиться опытом, рассказывать о наших народах и жизни. Он много расспрашивал о Франции, особенно о ее устройстве и политической системе, о моем правлении. Казалось, он хотел превратить Российскую империю в республику. Он просто очаровал меня. Какой бы настрой у меня ни был до того, как я вступил на этот плот, ушел я с него полностью удовлетворенный и довольный. Его французский был лучше, чем у многих французов, на кого повлияла революция. Его улыбка завораживала, причем не столько просто улыбка, сколько улыбка его глаз. Мне хотелось, чтобы наша беседа никогда не заканчивалась – столь интересны были его рассказы о русском народе, и столь приятен был на слух его голос. В его поведении не прослеживалось ни капли гордости или тщеславия (чего нельзя было сказать обо мне), несмотря на мои ожидания. Я слышал, что он со всеми разговаривает, как с равными себе, вежливо и учтиво. Мне казалось, что я схожу с ума – сколько ненависти и неприязни я к нему испытывал, и что теперь?.. Российский император был на 8 лет младше меня, но, несмотря на эту разницу, я ощутил, что мы с ним на равных. Что он так же умен, дальновиден и даже хитер. Я влюбился. Заключение Тильзитского мира с Российской империей полностью перевернуло мою жизнь. Жозефина... Моя любимая Жозефина... Ее красота поблекла. Я все еще любил ее, но отныне по-другому, как подругу, сестру... Но не как Александра. Я не мог ничего с собой поделать. Понимая, что такие чувства запретны, я продолжал встречаться с ним под предлогом обсуждения политических вопросов. Я знал, что было бы правильным заключить мир в первый же день и разъехаться по своим резиденциям, но Александр не позволял. Мне казалось, будто он намеренно противоречит мне в каждом вопросе, даже если в душе и согласен со мной. Именно так мы делили мир. Во мне постоянно боролись два желания: удовлетворить свои интересы и поддаться Александру. Каждый раз, когда я слышал от него "Нет", мне хотелось его придушить. Честно. Но в то же время я был рад, что наши переговоры затягиваются. Я чувствовал, как впадаю из крайности в крайность. Долгим был наш спор о Пруссии. Я страстно желал стереть ее с лица земли, чему Александр противился. Сколько бы мы не обсуждали этот вопрос, каждый намертво стоял на своем. Было 27 июня. Я все никак не мог добиться от него желаемого, что ужасно меня разозлило... Увлекшись, я бросил свою шляпу на пол и стал топтать её, негромко ругаясь. Это не сработало. Император Александр лишь поднялся с кресла и направился к двери. Обернувшись, он с улыбкой пристально посмотрел на меня - в одно мгновение моя злость утихла. Заметив это, он спокойно проговорил: - Вы вспыльчивы, а я упрям. Со мной ничего нельзя поделать при помощи гнева. Будем говорить и рассуждать, или же я ухожу. При этих словах он взялся за ручку двери. Скорее всего, он сдержал бы свое слово, если бы я бездумно не бросился вперед, чтобы его остановить. Словно разозленный ребенок, я схватил его за рукав и потащил обратно. - Нет уж, будем говорить, - процедил я, мысленно проклиная и его, и себя. Ни с одним государем я так себя не вел - а с Александром... Я. Я! Бегу за кем-то, дабы не потерять союз - немыслимо! Я, правитель великой Франции, победитель всей Европы! Непостижимо! И, как мне казалось, невозможно... - Я согласен оставить Пруссию независимым государством... - тихо отчеканил я и увидел, как расширилась довольная улыбка императора. - НО! - тут же добавил я. Нельзя было просто уступить. - Земли по левому берегу Эльбы, округ Котбус, Гданьск и приобретенные по разделам польские земли отныне не будут ей принадлежать. Повисла пауза. Александр обдумывал поставленные условия. А я пристально следил за выражением лица - он то едва заметно хмурил брови, то легко улыбался, видимо, оценивая возможные последствия. Краем сознания я размышлял о том, какой он непозволительно красивый, этот русский император. Настолько красивый, что затмил всех в моей душе. На несколько секунд он перевел свой взгляд на меня, и я почувствовал, как в груди стало теплее и екнуло сердце. Он с мягкой улыбкой смотрел мне в глаза, а я старался удержать себя на месте. Мне ужасно хотелось дотронуться до его лица. Вот угораздило же меня... Наконец, он кивнул. - Я полностью согласен на ваши условия. Я невольно расплылся в улыбке - не ждал, что он их так легко примет. - Я уже не собираюсь никуда уходить, может, вы отпустите мой рукав? - Александр многозначительно приподнял брови. Меня словно ударило током - я и правда все еще сжимал рукав его мундира. Вот черт... Я немного растерянно оглянулся и молча разжал пальцы, тут же направившись к столу с картой. Молчание в данной ситуации - лучший ответ. Красным карандашом я отчертил отобранные у Пруссии земли и, посмотрев в окно, проговорил: - Ну раз мы с вами пришли к согласию практически по всем вопросам и заключили перемирие, можно позвать наших послов. Они будут для нас полезны. Я приказал пригласить к нам Коленкура и при его появлении облегченно вздохнул. Аура напряженности между мной и Александром спала. Но так было лишь в начале. После Коленкур стал огромной проблемой...