Служитель

— Славный ножик у тебя, пацан, — осклабил жёлтые зубы подросток. — Чего ещё есть? Стах поёжился под чужим взглядом. Ножик жалко, он острый, надёжный, рукоятку сам ойнон Бурах резьбой украсил. Не для дела подарил — для дела у них разных ножей много, чтобы травы срезать, чтобы линии по телам проводить, чтобы хлеб ломать, — для баловства. Оттого им, впрочем, Стах и дорожил, что подарен он "просто так" — не затем, чтобы травы ровнее пилил, а затем, чтобы носил на поясе да друзьям хвалился. — У меня вот ещё, — сказал он, — Фундук. На том берегу нашёл. Камень точильный, видишь знак? На удачу. Эрдэнэ сама делала, у неё сила большая. Пять крючков, десять иголок, бритва вот. — Всё давай, — сказал парень, да так, что не возразишь. Повертел в руках камень на кожаном шнурке, зубом цыкнул, прицениваясь. Это вдруг Стаха очень задело. — Да ты сдурел?.. — Ну не хочешь — не будем меняться. Рубин закусил изнутри щёку и хмуро протянул ему все свои сокровища. Ножик да, жалко, а остальное накопит, выменяет, в конце концов. Но зато! Он даже дыхание задержал, когда в его руках оказалась гитара. Старенькая, поцарапанная, а звенит славно, и колки у неё такие красивые — большие, угловатые, из блестящей меди. Он по такой полжизни вздыхал, наверное, а ведь ему уже целых двенадцать было. Поздний, поздний был вечер, и страшно брести домой от фонаря к фонарю, и от мысли, что Исидор скажет, голова у Стаха сама собой в плечи втягивалась. Ещё и ножик складной, подарок его, променял. Но радостное волнение — о мечте речь идёт! — страх всё-таки перевешивало. В дом пробрался тихонечко, с чёрного хода, чтобы с учителем ненароком не столкнуться. Прокрался в их с Тёмой комнату, снял с плеча гитару — струны жалобно брякнули и долго-долго прозвенели, затухая. Тёма один глаз приоткрыл и следил за ним, посмеивался. — Ну ты разведчик, — свистящим шёпотом сказал он. — Где взял-то? — В Дубильщиках, — тоже шёпотом ответил Стах. — Выменял там у одного. Стащил поскорее куртку, скинул ботинки, штаны, и прямо в рубашке в кровать забрался, тяжёлым одеялом укрылся. Тёма всё хихикал — тоже мне, замёл следы. — Да тьфу на тебя, Медведь, — беззлобно шикнул на него Стах, когда послышались тяжёлые шаги Исидора. И на всякий случай одеяло к самому подбородку натянул. В том, прежнем, доме его отец бы за подобную выходку за уши оттаскал, так чего от Исидора иного ждать? Старший Бурах в комнату с фонарём зашёл, тени от него по стенам заплясали. Присел на край стаховой кровати, посмотрел на него серьёзно и грустно. — А я ведь тебя искать уже хотел идти, — сказал с мягким укором. — Если уходишь, то хоть Тёмку предупреждай — понял? Волнуемся ведь. Стах чуть заметно кивнул. Похоже, орать и таскать за уши не будут. — Ойнон Бурах, — чуть слышно сказал он. — Помните, вы мне ножик дали? Красивый... Я его отдал. Почему-то признаться казалось очень важным. — За гитару? — кивнул в угол Исидор. — Я не потому отдал, что не жалко, — залепетел Стах, то ли в оправдание, то ли боясь расстроить. — Мне жалко. Правда. Но я гитару очень давно хочу! Понимаете? — Понимаю, маленький. Вижу, как глаза блестят. Это хорошо, что жалко. Знаешь теперь, что такое — цену платить, — потрепал его по волосам Бурах. — Зла не держу. И от этого ужасно Стаху захотелось расплакаться. Исидор проворчал ещё что-то вроде "вот ведь гад всё-таки, игрушку у ребёнка выманил" и вышел из комнаты. Тёма, стоило шагам затихнуть, резко сел на кровати. — Ты у кого учиться-то собрался, дурила? — Найду уж, — уклончиво ответил Стах. — Давай Грифа спросим, а? Вдруг он знает кого? И батьку спросить надо. А гитару завтра покажешь! Ну ты вообще, конечно. И прямо всё-всё за неё отдал? Дикий ты. Хоть без ботинок не остался. Стах очень хотел как следует послушать, что там восторженно лопочет Тёма, но глаза у него окончательно слиплись, и он провалился в сон. Утром Тёма таких восторгов уже не проявлял. — Она же страшная. — И что? Я на неё не смотреть собрался. — Нет, ну так не годится. Раз выменял, надо, чтобы все обалдели. — И что ты предлагаешь? А предлагал он вот что. Достали красную краску, достали хороший лак, сняли с гитары струны. "Вот этот знак — звезда путеводная, — объяснял Тёма, — Этот на удачу. А этот — сердце бычье, чтобы сил было много. А этот — глаз соколий, чтобы смотреть на тебя — не насмотреться. А этот — ухо заячье, чтобы слушать тебя — не наслушаться". Пролегли по корпусу гитары красные линии, заплелись узлами. И правда — красиво. А про одну вещь Стах и знать не знал. На внутренней части, ощупью, гвоздиком нацарапал Тёма особый знак, как ветер в Степи поёт. Учился Стах как попало: что-то у Исидора узнал, что-то у детей со Складов, книжку какую-то старую нашёл, по ней пытался учиться — ничего не понял. Но через несколько месяцев стал бренчать вполне сносно, Тёма даже уши не затыкал. — Надо Форельке показать, — решил он. От Лары история с гитарой тщательно скрывалась, потому как девчонки Стах немного стеснялся. Побежали к дому у реки. — Эй, Лара-Форель-села-лодка-на-мель! — загудел Тёмка. Показалась в окне пушистая ларина башка. — Признавайся, ты петь умеешь? — Я немножечко! — крикнула Лара. — Приходи вечером на наш склад, покажешь! Так и договорились. Гришку Филина тоже позвали. Он принёс фонарик с цветными стёклышками, поставил на пол, чтоб от лиц отскакивали всполохи: красные, зелёные, синие. Стаха усадили на большой ящик, Лара примостилась рядом с ним. — Что играть-то хоть? — Сыграй грустную, что дети поют, про котёнка и пёсика, — попросил Тёма. — На вас похоже немного. — А кто из нас, извини, котёнок? — Дети верят, что котята все девочки, а щенки — мальчики, — подала голос Лара. — Поэтому я котёнок. — Тупые какие-то дети. — Никогда я в такую чепуху не верил, ага. Лара фыркнула и пихнула Стаха в бок — играй, мол, уже. Он тронул струны. Песенка простая, знай четыре аккорда меняй. А голосок у Лары, конечно, не в пример дурацкому стахову, который ещё и ломается, как на беду, — тихий, нежный, что колокольчики звенят стеклянные. Носится эхо под складской крышей, и тоскливо ветер поёт в Степи. Подступает вечерний холод, и дети друг к другу жмутся, как зверята озябшие, и всё подпевают, друг за дружкой подхватывают. И Лара глядит восторженно, и Гриф — с доброй усмешкой, и Тёма — гордо, будто сам Стаха играть учил. И думается Стаху, что за такое не жалко и десять ножиков шпане променять.