Навальный +63

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Политика

Основные персонажи:
Владимир Владимирович Путин
Пэйринг:
Навальный/Путин, Удальцов/Навальный, Яшин/Навальный
Рейтинг:
R
Размер:
Мини, 18 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Сожгли моё сердце » от Cute Sadist
«это прекрасно» от Mia__Lina666
Описание:
Инаугурация президента была назначена на 7-е мая 2012 года, и Навальный с волнением думал об этой дате. «Не пустить вора в Кремль!» - таким был главный лозунг руководителей оппозиции. «Войти в Кремль» - такую задачу поставил перед собой Алексей.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Все персонажи вымышлены, любое совпадение имен, должностей, занятий и убеждений случайно. Я не извлекаю никакой выгоды помимо морального удовлетворения, рада, что политическая ситуация в стране подарила мне два вдохновенных месяца и еще раз предупреждаю: этот фик написан ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО по мотивам моей фантазии и не призван дестабилизировать ситуацию в стране, опорочить честных людей и вызвать неприязнь у населения к ним или автору. Всего этого нет, не было и не будет.
27 марта 2013, 15:32
Он писал ежедневно, часами сидел сгорбившись перед ноутбуком, вздрагивая, когда Юля приносила ему чай. Дети забегали в комнату, мельтешили, он, не глядя, гладил их по светловолосым головкам, не отличая старшую дочь от сына. Просто свешивал руку со стола, трепал шумных ребят за мягкие жидковатые волосы, Юлю хлопал по руке, и все это - не отрывая взгляда от монитора. Периодически листал синие брошюры кодексов, никогда не собиравшиеся в стопки. Смотрел в экран. Юля садилась поговорить, он охотно отвлекался, улыбался широко и немного хищно. Наверное, такая улыбка была призвана выказать заинтересованность в ее мыслях насчет нового чайника и подставок под горячее. Юля уходила, и он продолжал печатать, дублируя статью из Ворда в окно электронной почты, отправлял в Ведомости. Набирал что-то для ЖЖ. А потом выходной заканчивался. Вексельберги, дерипаски и сурковы занимали для него место не менее важное, чем она, супруга, думала Юля, вечером окуная в ванну с пеной уже тяжеленького младшего сына. А Алексей в понедельник ехал на очередной суд по градостроительному делу, до вечера не присылая ни единой смски. Юля в своем офисе не закрывала вкладку собственной почты, все надеясь, что замаячит новое входящее.

Когда летом в интернете на каком-то сомнительном казахском сайте появилась их переписка, Юля смутилась, но не удивилась. Алексей в последние годы приковывал к себе внимание сотен людей, недовольных властью и собственной жизнью. Он шумно, как пробка от шампанского, выстреливал то одним, то другим громким заявлением, регулярно выступал на радио, курировал социальные проекты и присваивал видным политикам меткие прозвища, которые за день разлетались по всему интернету. С удовольствием публиковал данные Счетной палаты о Транснефти и собственные крайне неудачные фотографии с презентаций. А еще вел переписку с известными политологами, друзьями из-за рубежа, не скрывал националистических взглядов. Юля пролистывала прополитические письма, перечитывала сообщения мужа, адресованные самой себе. У нее получилось отрешиться от мысли, что одновременно с ней его нечастые эмоциональные послания читают сотни интернет-зевак. С открытыми ртами сидят они, щелкая мышкой. Прочтут и забудут, а она перечитывала вдумчиво. Статьи прокремлевских журналистов о том, что "на Навального нет компромата!", появившиеся уже спустя сутки, ее успокаивали при всей щекотливости обсуждений. У них была образцовая семья, такую не стыдно иметь хоть самому президенту: больше десяти лет вместе, в обнародованной переписке - ни намека на измену или какую-то скользкую историю. Не то что куршевельский мачо Прохоров: Алексей, если где-то и пачкался, то никогда не бросал тень на семью. Юле даже было неловко: он оберегал ее от политики, как мог, осторожный, тактичный, отгораживался от нее и детей экраном ноутбука, словно рыцарь, вынужденный носить доспехи даже дома.

Юля знала: она ему нравилась по-прежнему, почти как десяток лет назад. Они познакомились, когда Навальный еще получал первое образование в РУДН, вернее, уже заканчивал, вплотную занимаясь написанием диплома. Он и отдыхая в Турции думал о дипломе, на соседнем лежаке периодически оглядывая ноги на предмет равномерности загара. О загаре они и разговорились потом вечером в баре. Алексей говорил много о себе и юриспруденции, она скучала, несчетное количество раз старалась перебить его и рассказать хоть что-то про себя, что она тоже учится, что ее мама обгорела и отдыхает в номере, что ей скоро нужно будет возвращаться, потому что поздно, что, может быть, удастся потанцевать хотя бы раз напоследок, каникулы ведь такие короткие! Оказалось, что Юля торопилась зря: симпатичный юноша позвонил на следующий день после возвращения в Москву, и больше они не расставались.

Когда 14 лет спустя журналистка Комсомолки задала ей вопрос, представляла ли она, супруга Алексея Навального, себя когда-нибудь на месте первой леди государства (почти на каждом митинге кто-то из толпы да скандировал "Навального в президенты!"), Юля очень смутилась, осторожно оглянулась на людей за соседним столиком. А потом покраснела, ответила что-то невпопад, и это был единственный момент в интервью, когда пришлось соврать.

Их с Алексеем сексуальная жизнь была не то чтобы разнообразной, но несколько воспоминаний о времени, проведенном вместе еще до рождения детей, заставили ее поджать губы. Непонятно, почему она вспомнила об этом именно сейчас, давая интервью? И, если бы только можно было рассказать, что это не она, подобно английской королеве, расхаживала вечером по дому в ярко-голубом летнем платье и шляпке в цвет молочно-белого жакета, жеманно подавая руку для поцелуя... Алексей был уморителен в таком наряде, платье сидело нормально, хоть и вызывающе, но жакет был невозможно узок в плечах, так, что его не удавалось застегнуть, и мужчина прижимал его к груди запястьем, как бы поддерживая на согнутой руке воображаемую сумочку. По сценарию, Юля была официантом на светском приеме, где присутствовала Королева (в вариантах - жена олигарха, дочь премьер-министра, чикагская проститутка, или просто безымянная леди), она зажимала Алексея в углах, гладила его через шторы, медленно раздевала и увлекала в спальню. «Первая леди России, можно было попробовать и это», - думала сейчас Юля. То существо женского пола, которое (к счастью, изредка) показывали по телевизору рядом с премьером Путиным, готовящимся стать новым президентом взамен сыгравшего свою роль Медведева, не шло ни в какие сравнения с элегантным Алексеем, приседающим и порочно складывающим губки в поцелуе Мэрилин Монро. Он, натуральный блондин, даже порывался в свое время отрастить волосы, но Юля отговорила, впрочем, будучи уверенной в шутливых настроениях молодого мужа. Алексей много работал, появились дети, началась ожесточенная борьба с "партией жуликов и воров", интимная жизнь обеднела, хотя и не исчезла совсем. Об "английской королеве" теперь оба вспоминали редко, Навальный - с видимым раздражением.

Юля вернулась с интервью уставшая. Утром следующего дня Алексей уезжал в Петербург на митинг оппозиции. Думские выборы в декабре расшевелили осиное гнездо недовольства, и практически ни один день Навального не обходился без обличительных постов в ЖЖ. Казалось, борьба вступает в решающую стадию, хотя политические аналитики не были так уверены в победе оппозиции. Алексей, в прочем, тоже. Деятельность последних лет, переписка с иностранными коллегами и многочисленными новостными изданиями разной степени привязанности к Кремлю дали бы понять даже хоть немного политически-грамотному человеку: митинги проводятся до тех пор, пока их санкционируют сверху. Протесты против "31 статьи" заглохли, об этом можно было судить с полной уверенностью, а это значило, что революция в стране возможна только с согласия властей, объявивших о стабильности как главной опоре общества. Дух "железного Путина" было невозможно сломить, взывая лишь к его человечности и агитируя уйти в отставку, когда до президентского кресла на ближайшие 12 лет оставалось рукой подать. Да и слишком мало для этого пока было сделано. Но продолжать действовать на улицах казалось необходимым, Алексею нравилось скандировать со сцены то, что подхватывала толпа.

Он засыпал, предвкушая этот рев откуда-то снизу, из-под ног, медленно проговаривал про себя лозунги, меняя местами слова в них. Ему казалось, что "Это наш город" - слишком избито, такое кричат и в Екатеринбурге, и в Москве, и в Саратове. "Путин - вор!" уже приелось, но это звучно и обязательно должно присутствовать завтра на Конюшенной площади. "Чурова в отставку" наоборот слишком длинно, да и кто вспоминает уже про главу Центризбиркома, когда в провинциальный город Питер приезжает весь цвет российской оппозиции: Каспаров, Удальцов и он, гроза жуликов и воров, Навальный. "Навальный вор" - это уже не звучит, думал Алексей. В голове крутились неясные образы, несуществующее солнце, пульсируя кругом абажура настольной лампы, увиденного перед выключением, палило прямо в глаза, заставляя их открыться. Сна не было, и по неровному дыханию жены он определил, что Юля тоже еще не спит. Разговаривать с ней не хотелось.

Алексею казалось, что, если собрать всех его подписчиков в ЖЖ, они заняли бы стадион Лужники, в отличие от прошедшего митинга в поддержку Путина, на который бюджетников свозили автобусами. Конечно же, свозили! Нужно написать завтра об этом. Нужно написать. Алексей не ненавидел Путина. Он знал, что толпа будет смотреть на того, кого ей видно, и слушать того, кого слышно. Она будет подхватывать речь того, кто говорит для нее, и будет подталкивать вперед того, кто выйдет и поведет толпу за собой. Путин возвращался, и Алексей понимал, что тому нелегко. Он каждый день выходит впереди толпы и вынужден оглядываться. Толпе ничего не стоит растоптать впереди идущего.

Очень много интервью было дано уже на тему Путина, "Эхо Москвы" еще в декабре после митинга на проспекте Сахарова в Москве обсуждало возможность взятия Кремля армией Навального. Алексей отшутился, он не Ельцин на танке, он создаст партию, когда придет время, среди политиков он будет бороться за симпатии избирателей, вместе со своей командой, убеждая, что они лучшие. "Я готов бороться, я за честные выборы!" - говорил он раз за разом, как бы стараясь заложить в память слушателей этот лозунг, под которым тысячи людей удавалось вывести на улицы Москвы всего парой записей в блоге. Телемосты с Украиной собирали огромное количество просмотров на Ютьюбе, укрепляя статус Алексея как Того-Кого-Нельзя-Называть-и-Показывать на Российском телевидении. А Владимира Путина было можно.

Навальный снова переключился на мысли о нем. Если обычные люди, погруженные в работу, думали о ней и дома, и в офисе, то Алексей думал о Путине и днем, и ночью. Ему казалось, что он просто сроднился с этим человеком, которому ни разу в жизни не пожимал (и не планировал пожать) руки. "Путин появился в свое время как черт из табакерки! - припомнились ему собственные слова на одном из выступлений о том, кто, если не Путин? - Если завтра на Путина упадет рояль, в стране ничего не изменится. Из крана будет все так же течь вода, завтра выберут нового президента..." Изменится, Алексей знал это, он говорил про черта не в масштабах страны. Он не с бухты-барахты начал эту борьбу, но начал гораздо раньше, чем понял, что уже не сможет остановиться. В какой-то момент удалось четко идентифицировать это чувство привязанности и обиды, ошеломившее самого Навального.

Это было там же на проспекте Сахарова в декабре, когда огромное живое болото, дышащее теплом, чернеющее куртками и мужскими лыжными шапками, выкрикивающее лозунги десятком тысяч голосов, трепетало у хлипкой сцены, на которую вышел настоящий лидер народных масс. У него замерзли руки, но он рассекал кулаком воздух, и ему казалось, что теперь все только начинается. Что люди не разойдутся, что официальные судебные слушания с Транснефтью, Роснефтью, Сургутнефтегазом не имеют ничего общего с этим шквалом народного недовольства, которое морально сильнее всех судей, подкупленных или запуганных Кремлем. А он, адвокат, более подкован в делах судебных, чем эта толпа, он знает, что нужно делать и куда вести. Не сегодня, не прямо с проспекта, но люди двинутся за ним, он справится и без Станислава Белковского, и без американских коллег, и без Удальцова, стремящегося всегда лидировать в диссидентском соревновании количества суток, проведенных в ОВД.

Удальцов стоял позади, на той же сцене, освобожденный, бледный, его не приветствовали аплодисментами, когда он начинал свою речь. Навальный хищно улыбался, бросая на него косые взгляды. Так смотрят на тяжелобольных или не взаимно влюбленных, и, скорее по второй причине, это был привычный взгляд, обращенный к преемнику лидера умирающей КПРФ.

Навальный говорил громко, почти кричал. Его не дружно, но поддерживали выкриками снизу. В лицо дул ледяной ветер, огромное пространство впереди было наполнено мутным дрожащим воздухом, и Алексей понимал, что пора закругляться, но никак не мог покинуть сцену, опускал голову и утирал губы рукой, которая уже ничего не чувствовала. Где-то там, в кабинетах Кремля, сидел человек, которому вряд ли покажут это десятиминутное выступление, и эта мысль раздражала, раззадоривала. Хотелось сказать что-то яркое помимо набивших оскомину "жуликов и воров", что запомнилось бы всем без исключения, чем удалось бы достойно завершить выступление нового национального лидера, что услышал бы Он, человек из Кремля, и от чего этому человеку стало бы страшно.

"Давайте выкрикнем последний лозунг в поддержку тех, кто сейчас на площадях других городов, кто наблюдает за трансляциями митингов в интернете, кто сочувствует нам! - выдыхаясь, кричал в микрофон Алексей. - А еще пусть нас услышат два парня, которые сжались в своем кабинете, два жулика и вора, которые обнимаются, пытаясь получить немного тепла друг от друга..." В глазах темнело, толпа заревела внизу, и он понял, что задел нужную струну, яростно нагнетая: "Они сидят, прижавшись друг к другу щечками, пытаясь согреться. Но ботокс не греет!". Казалось, что все десятки тысяч человек, устремивших к оратору взгляды, улыбались, насмехаясь над премьером и президентом, в преддверие мартовских выборов уже не различая их должностей, не помня заслуг, солидарные с Алексеем, который признавался, что ему жарко здесь, на площади, рядом с верными сторонниками. В отличие от него, Владимира Путина, который там, далеко за красными башнями, дрожит от холода и страха потерять трон.

Вечером Алексея Навального лихорадило, он, утирая испарину со лба, стучал по клавишам ноутбука, набирая пост-отчет с митинга. Ему казалось, что это не на проспекте сегодня, а в его собственной голове сотни протестующих с самодельными флагами и транспарантами решили устроить митинг за честность. Решимость смешивалась с отчаянием: если не хотелось так и остаться в истории всего лишь хозяином «хомячков», необходимо было работать все более слаженно и усиленно, собирая все большее количество людей на улицах Москвы, чтобы упрочить свои позиции лидера масс, чтобы быть услышанным и получить конкретные результаты не только на уровне "отмазок" и "отписок", показательных бесед с оппозицией... Он мечтал попасть в Кремль не через окна, не с оружием, а по парадной лестнице. Для начала, будучи приглашенным Путиным для беседы. Для консолидированного обсуждения всех требований, как уходящий лидер с будущим, со своим человеком, своим… Палец надолго зажал Backspace: Алексей набирал явно что-то неудачное. Юля уже несколько раз подходила спросить, планирует ли муж ложиться спать. Нет, он не планировал, его собственным властям в голове предстояло решить, откуда взялась такая мощная оппозиционная сила, в один вечер поставившая под сомнение цели и задачи всей предыдущей работы.

Он взял полотенце и закрыл ноутбук, скинул домашнюю обувь и отправился в душ босиком. Теплая вода приятно била по лицу, тонкие струи массировали уставшие напряженные плечи. Он перегнулся через раковину и заглянул в зеркало, скорчив злобную физиономию, сдвинув брови: именно такими и рисуют карикатуристы диктаторов, а журналисты уже сейчас пишут, что на митингах он рычит и морщится, как Гитлер. Сравнение же Путина с Гитлером – это уже классика. Алексей поглаживал себя по животу, бессознательно спускаясь ниже, начал поигрывать членом. Теперь гримаса злости трансформировалась на его лице в напряженную улыбку: сила возбуждала его, абстрактная сила, способная держать в подчинении миллионы. Его собственная - росла, он чувствовал это или представлял, как чувствует буквально на физическом уровне. Для эрекции потребовалось всего несколько секунд. Навальному казалось, что он и сейчас там, на проспекте Сахарова, лицом к лицу с врагом, которого сомнет верная толпа, стоит только ему, Алексею, сделать жест рукой. И он двигал рукой, сначала осторожно, затем все более резко, под конец дойдя до неистовства, ловя собственное размытое отражение в запотевающей плитке ванной, в котором угадывались контуры его напряженной от возбуждения фигуры, большой головы, головы большого человека, настоящего лидера, сильного вождя, управляющего целой страной… Не как Медведев, даже не как Путин. Он сильнее Путина, он выше его и мощнее, он имел бы всех их, этих напыщенных кремлежуликов, и главного вора страны в первую очередь. Он поставил бы его на колени и заставил сосать. В прямом смысле, о да! Алексей закатывал глаза, предчувствуя близкую разрядку, скользя свободной рукой по стене. Путин там, внизу, унизительно стоит на коленях, потерявший самого себя, слабый, крошечный, припал к члену Навального и сдулся, в то время как Алексей расширяется, наполняясь силой. Алексею хотелось поднять Путина и встряхнуть, он сгорбился, сжимая рукой член, обильно кончил, зажмурившись. Он держал воображаемого Путина ни то за горло, ни то за его президентские яйца, и ловил это ощущение победы. Власть над пришедшими на митинг не стоила и ломаного гроша по сравнению с путинским минетом.

Алексей сделал воду горячее и еще несколько минут стоял под душем, мягко поглаживая себя. Владимир Путин не мог вызывать никаких иных эмоций кроме раздражения враньем с телеэкрана и обиды за то, что тот врет. Он не был красавцем, это если еще мягко сказать. Пластические операции и подтяжки, сделанные в последние годы, в устах самого Алексея стали уже притчей во языцех, невозможно было не пройтись по его сомнительным спортивным достижениям и знаменитой истории с амфорами. Навальный думал сейчас обо всем этом и чувствовал опустошенность, пришедшую после оргазма и заменившую мальчишескую радость от удачной фантазии. Ему вдруг захотелось, чтобы кто-то прижал его к груди, как в детстве. Чтобы стало теплее, чем было там, на митинге, чем под водой здесь. Он наскоро вытерся и шмыгнул в спальню. Но Юля уже сопела.

Мысли умчали Алексея от жены буквально через несколько секунд и не возвращали уже до тех пор, пока не навалился тяжелый пустой сон. Как и тогда, в ОВД "Китай-Город", после митинга в начале декабря, во время которого Навальный был задержан. Там, в холодной камере, хотелось чего-то большего, чем мягкие Юлины руки, способные утешить, но не придать силы. В отделение трезвонили днем и ночью сторонники и поклонники, звонила и, наконец, с огромным трудом дозвонилась сама Юлия Навальная, уточняла, предъявлено ли блоггеру обвинение, не ранен ли он резиновыми дубинками ОМОНа. Ему рассказали уже потом, что звонков от нее было несколько. А он ни разу и не вспомнил ни о жене, ни о детях, возбужденный, озлобленный, резкий, хотя и по-обыкновению рассудительный. Прямой, как натянутая струна, он стоял у двери в коридор и настойчиво требовал беседы с адвокатом, которого к нему, вопреки закону, не допускали, говорил громко, потом затих и опустил плечи, сдаваясь усталости. Вспомнился взгляд Ильи Яшина, с которым его "разлучили" еще в ОВД "Северное Измайлово", куда многие задержанные были доставлены сразу с Чистых Прудов. Илья улыбался, писал записки людям, находящимся у дверей, казался беспечным и крайне довольным результатом митинга, но в один из моментов совершенно неожиданно вцепился в рукав Алексея. Навальный обернулся, в сумраке с трудом различая красивое лицо молодого оппозиционера. На улице сочувствующие тихо скандировали "Свободу политзаключенным!"

- Леша, я хотел бы дальше работать с тобой, у нас все получается, - глаза Яшина блестели.

Навальный кивнул: он не очень понимал, чем привлекает таких, как Яшин и Удальцов, и как "такие" тянут за собой "Солидарность" или КПРФ. В голове снова мелькнула мысль о "лидере лидеров". Илья преданно смотрел в глаза Навальному, тот натянуто улыбнулся. Тогда через несколько минут его увели. Встретились они уже в "Китай-городе", обоим, как оказалось, так и не предъявили обвинений.

Камера была двухместная, полицейские, видимо, не рисковали держать знаменитых Яшина и Навального вместе с их сторонниками. На двоих была одна койка, которую Алексей занимать не спешил, укладывая грязные плоские доски на металлический каркас, отдаленно напоминающий сломанную кровать. Было уже около четырех часов ночи, его возили за город, держали в холодном коридоре, в старом УАЗике укачивало от голода и сдающих нервов, наконец, бросили здесь, и единственным, чего по-настоящему хотелось, был сон, пусть и непродолжительный. Мужчина расстелил пуховик, свернул шарф, чтобы подложить его под голову. Яшин настойчиво предлагал лечь на его место, и Алексея раздражало это идиотское геройство, точь-в-точь как у любителя арестов Удальцова. Наконец, ради прекращения бессмысленного спора, а не ища комфорта, Навальный перетащил вещи на койку и отвернулся. Спустя несколько минут, он открыл глаза, которые еще недавно почти слипались от усталости. Под боком чувствовалось что-то круглое, живое.

- Илья? - позвал Алексей.

Ответ раздался откуда-то снизу, и сон сняло как рукой. Навальный перевернулся и чуть не ударил Яшина коленом: тот сидел у его койки, положив голову на пыльный матрас, и щурился, вглядываясь в лицо сокамерника.

- Неудобно, да? - тревожно спросил Алексей. - Давай я на полу лучше, а ты ложись.

Яшин молчал, явно не собираясь обратно меняться местами. Навальный сел. Это было не лучшим окончанием длинного мятежного дня, а если приплюсовать потрясения минувших выборов, то год завершался поистине каторжной неделей. Усталость исключала разговоры, да и горло саднило после долгих монологов на морозе и требований адвоката через дверную решетку. По полу дул холодный сквозняк, но это не вызывало намерений нянчиться с двадцативосьмилетним детиной, пересаживая его на койку насильно.

- Надо выспаться, Илья, - хмуро сказал Навальный, - завтра суд. С адвокатами так и не говорили. Страна уродов.

- Ты очень красивый, - заметил Яшин.

Алексей закатил глаза. Он как-то забыл о возможных неудобствах, связанных с совместной ночевкой. Встречи на съездах оргкомитета и митингах не давали влюбленному Яшину толком поговорить с объектом обожания, а теперь Навальному ничего не оставалось, как закинуть ноги обратно на койку, отодвигаясь к стене:

- Но смотри, если полицаи войдут, а ты тут...

Илья оживился, вытягивая из-под себя куртку и отряхивая джинсы, с готовностью растянулся рядом с Алексеем, осторожно придвинулся к нему и обнял руками. Целоваться не лез, прекрасно зная свое место и причину, по которой Леша был благосклонен: банальный холод. Он уснул через несколько минут. Навальный - намного позже.

Почему-то всегда приходилось быть сильнее, чем все вокруг: чем Юля с детьми, подчиненные, Яшин и Удальцов, многочисленные сторонники, заглядывающие в рот, тысячи подобострастных комментаторов в ЖЖ. Со временем придется проявить силу по отношению к лидерам якобы оппозиционных партий, прошедших и не прошедших в Думу, выдвигающих своих кандидатов на президентский пост. Скоро придется оказаться сильнее Владимира Путина, являясь лидером собственной партии, неминуемо захватывающей власть в стране. Но согреет ли его эта власть, если сейчас не способен согреть теплый покорный Илья Яшин, запустивший ему руки под свитер и еще несколько минут назад мечтавший, наверное, о чем-то? Казалось бессмыслицей вся эта гонка за депутатскими мандатами, за процентами в регионах, за комментариями и отзывами на острые обличающие жуликов статьи. Навальный не мигая смотрел в шершавую стену камеры и чувствовал, что ему нужна не эта победа. Он адвокат, выигравший массу процессов, но не способный защитить самого себя от дуболомов в погонах, он мерзнет на нарах в мужских объятиях, хотя мог бы скупать апартаменты в Дубае, как те, чьи финансовые махинации он еженедельно описывал в блоге.

Невозможно быть врагом самому себе и недопустимо обманывать себя. С собой Алексею не всегда удавалось быть максимально честным: ему хотелось той роскошной жизни, которой жила верхушка правительства и приближенные к Владимиру Путину люди. Он сам хотел бы приближать и отдалять людей, выбирать фаворитов. Он ненавидел тех, кто посадил его в этот ОВД, он ненавидел тех, кто отдавал приказы, он ненавидел генералов и тех, кто стоит за ними. Он ненавидел то, с чем боролся, и морщился при мысли, что мечтает находиться на месте ненавидимых им людей. И пусть бы кто-то другой выхаркивал в ЖЖ свои едкие статьи, проникнутые завистью и злобой к нему. А он был бы с Путиным. Так высоко иерархия уже не существует: они были бы вместе. И пусть как сейчас, так и в той воображаемой реальности, даже над Владимиром Путиным стоят люди с Кавказа или из-за океана. Пусть. Навальный мог бы приобщиться к этой высшей касте властьдержащих, он пожимал бы руку равным ему олигархам, он обнимал бы послов, а не крошечного, во сне пускающего слюну, Илью Яшина.

Алексей видел Путина в золотом ореоле успеха и всевластия, он тянул руки, но не мог дотронуться, он бежал, но не приближался. Холеное, блестящее лицо Путина будто светилось изнутри, он улыбался и вбирал в себя все пространство вокруг. Все, кроме него, Алексея.

Во всех его снах они не могли быть равными, кто-то из них двоих был слаб, кто-то силен. Один был непомерно больше другого, ярче, тверже. Они будто сцепились в голове Навального, слиплись: если кто-то из них двоих - он сам или Владимир Путин - надувался, расширяясь, другой оказывался жалким и пустым, оставался за бортом. Словно сосуды с золотистой сверкающей жидкостью, сообщающиеся между собой, Алексей и его злой гений президент России были неразрывно связаны циркулирующими в их образах властью и успехом. Как будто солнце закатывалось поочередно то в одного, то в другого, но никогда - в обоих. Чем весомее и сильнее был Алексей - тем больше он нуждался в Путине, как в последней песчинке, опускающей, наконец, чашу весов. И чем ярче был Путин, тем сильнее хотелось приникнуть к нему и запустить пальцы в светлые гладкие волосы, согревая руки. Навальный не мог привыкнуть к этим снам и каждый раз в ужасе терзал подушку, просыпаясь среди ночи вспотевшим, но не чувствующим уютного тепла.

"Это не статья в журнале Time делает человека более или менее значимым", - говорил Навальный на любимом "Эхе" в последствие. Имел в виду конкретные статьи и конкретную значимость, отношения друг к другу не имеющие. В феврале его статья в Ведомостях о том, что нужно меньше воровать, собрала просмотров в полтора раза больше, чем путинские занудные обещания в той же интернет-газете. Это было просто сенсацией. Алексей ехал в Петербург воодушевленным. Места в "Сапсане" оказались не самыми удачными - спиной по ходу поезда. Сергей Удальцов дремал рядом, отодвинув кресло в проход, напротив серьезный Гарри Каспаров читал газету. По предварительным данным, на митинге на Конюшенной площади ожидалось тысяч десять. Он был полностью санкционирован властями, как и предваряющее его шествие по центральной части города. Планировалась встреча с Ольгой Курносовой, координатором митинга, наконец, личная, а не по телефону или скайпу.

Петербург манил Навального. Теплый весенний ветер, редкий для конца февраля, ударил ему в лицо еще в тамбуре. Их встречали несколько десятков сторонников, поднявших радостный шум, едва Навальный появился на перроне. Ольга Курносова приобняла его и повела к машине, расчищая путь локтями. Они приехали минут за десять до объявленного времени начала шествия, стартовая площадь уже была заполнена людьми. Алексей смотрел вокруг и снова не мог определить, где же заканчивается эта черная радостная толпа. Их окружили журналисты, Каспаров оживленно отвечал на вопросы и позировал перед камерами, люди давились на каждом крыльце, хоть на полметра возвышающемся над улицей, и держали в руках фотоаппараты.

Навальный нес красную растяжку "Россия без Путина", шагая во главе основной колонны, периодически останавливаясь, чтобы позволить идущей впереди цепочке полицейских отгородить себя от любопытных зевак. Он улыбался, позируя для фотографов, выкрикивал лозунги, которые повторял нескончаемый поток людей, растянувшийся позади на сотни метров. Зажатый между толпой и вспышками фотоаппаратов, Навальный чувствовал себя словно приклеенным к лицу этого громкоголосого народного шествия, широко шагал вперед, подбадривая Каспарова и тех, кто шел рядом. Ему казалось, что Алексей Навальный - и есть самый главный транспарант, поднятый недовольной толпой, основной лозунг и первоочередное требование. "Навального в президенты!" - кричали сзади, и гул тянулся за идущими, заползал в открытые окна дореволюционных домов, отражался от стен и прыгал по узкой улице. Алексею снова хотелось, чтобы впереди, на набережной, на мосту через знаменитую Фонтанку, их встретил его главный враг. И пусть за Путиным стояла бы толпа еще большая, чем та, что носит сейчас белые ленты. Это был бы их поединок, только их с Владимиром Владимировичем, как если бы они были предводителями войск, сходящимися в решающем бою один на один. Задор рыцарства пьянил Алексея, он впервые чувствовал эту романтику революционного Петербурга, где выстрелы могут звучать в такт музыке. Река, покрытая неровным желтым льдом, покоилась под ногами, на мосту было особенно ветрено, совсем недалеко отсюда лежала великая Нева, крутой нрав которой Навальный мысленно соотносил с собственной яростной жаждой победы.

Видения были слишком ясными. В какой-то момент вспышки фотокамер ослепили его, и самонадеянный революционер споткнулся, но его поддержали чужие руки. А показалось, будто отдернули: кто-то давал понять, что слишком рано выходить одному. Навальный оглянулся, выворачивая голову, и к нему тут же метнулись несколько взглядов из толпы - тревожных, любопытных, нетерпеливых. Мысленно он видел, как падает, и по нему шествуют тысячи людей, пришедших не ради Навального, а ради Путина. Алексей чувствовал, как под толстым пуховиком свитер прилипает к спине.

Когда, закончив шествие и поднявшись на сцену для митинга, он брал микрофон, его руки дрожали. Снова стало досадно, что, подчиняясь героическому порыву, он не надел перчаток. "Ну, здравствуй, город трех революций!" - загремел он, стараясь скрыть одышку, и голоса внизу откликнулись приветствием. Кресты Спаса-на-Крови, сверкали на солнце, Алексей смотрел на них и криво улыбался, пока люди скандировали, что "это их город". Все вокруг было полно острым, болезненно-ярким светом, хотя само солнце скрывалось за облаками. Уверенность, не имеющая ничего общего с ожесточенностью московских митингов, снова вливалась в Алексея, словно подпитываемая тысячами слушателей. Он строил речь грамотно и говорил твердо, словно гвоздь забивая каждым своим словом, порицающим "жуликов и воров". Но, между тем, ощущал трепет от необъяснимой легкости, перетекающей в неустойчивость, способной, казалось, поднять его, будто флаг, над этой сценой, над этими сотнями людей, показать настоящего революционера даже тем, кто шел по соседним улицам и не имел отношения к митингу. Происходило что-то необъяснимое, что грозило оторвать Алексея от земли с каждым произнесенным словом, уносимым ветром. Его пугал этот город, ставший родиной человека, с которым он боролся. Только земля с настолько мощной весенней энергетикой могла родить будущего руководителя огромной страны, и это показалось невыносимо страшным. У Навального закололо сердце, он понял, что вот-вот собьется от захлестнувших его эмоций. Стало холодно коленям, и стоило больших усилий стоять прямо, не переминаясь нервно с ноги на ногу. Так дергались почти все внизу, кто надел обувь на слишком тонкой подошве, или кто стоял на краю лужи, или кому было скучно благодаря предыдущим ораторам. Алексей вдруг подумал, что так же приплясывают чиновники до того, как сесть в кресло перед Владимиром Путиным, так же скачет сам Путин в душе. Это глупо – стоять шатко, неуверенно, как стоит и ходит по жизни большинство собравшихся на площади. Ветер зашумел в ушах, и Навальному вдруг стало весело от шальной мысли: он глотал воздух свободы и был готов с минуты на минуту взмыть вверх, а за его спиной стояли тощие москвичи, зачем-то тоже приехавшие в его вагоне, не то ученики, не то эскорт, пыльные неудачники и газетная ветошь. А впереди, в воздухе, который жадно втягивали ноздри, был растворен иной образ, он вставал перед глазами и густел, перекрывая огромной тенью Марсово поле.

Навальный ясно видел его и не сомневался, что это знак. Не то пианист, не то восточный мудрец или воин стоял перед ним, весь в белом, и только ему Алексей посвящал свою эмоциональную речь. Казалось, что рукава кимоно достают до земли, и разведенные руки обнимают его, растворяя в себе и стремительном весеннем ветре. С этим борцом уже не хотелось драться: с ним впервые хотелось обняться по-дружески, или даже более крепко. С ним хотелось оставаться даже тогда, когда закончится митинг, пройдут выборы, и будет решена судьба протестного движения в России. Голос Алексея давно дрожал. Он понял, что совершилось что-то очень важное, и теперь он не сможет кидать гирьки то на одну, то на другую чашу: находясь на своей северной территории, человек в кимоно уверенным жестом выгреб все аргументы из руки обескураженного Навального, прикрыв ее своей мягкой ладонью, и хлопал, хлопал по ней... Алексей в последний раз выкрикнул: "Один за всех..." - и толпа подхватила продолжение лозунга, но тот потерял уже всякий смысл. Он только за одного, только за этого человека, которого подарил стране вольнолюбивый молодой город, навсегда отпечатавший на себе образ сына и распахнувший истину навстречу когда-то непримиримому врагу Путина.

Навальный плохо помнил, как сходил со сцены, поддерживаемый Удальцовым, как к ним бросились полицейские, чтобы не подпустить ревевших поклонников, как Курносова запихала его в машину и выкрутила руль. На обед он заказал какой-то бобовый суп и второе, на столе появилось вино, Каспаров разлил коньяк и поднял тост. Алексей решил пить в этот вечер не стесняясь. Кто-то громко смеялся, потом пришли еще люди, звучали слова за здоровье интеллигенции. Навальный подписывал какую-то книгу, широко улыбался для фото и гоготал над чьей-то шуткой про Касьянова, отметил, что обивка машины, доставляющей его куда-то из ресторана, отличается от той, что была в автомобиле Курносовой. Экран смартфона прыгал перед глазами, очень хотелось набрать пост в ЖЖ, но буквы разбегались от стилуса и откатывались в разные стороны. В груди метался маятник. Не он ли выбивал из рук чью-то сумку? Дорога была очень неровной, и машина подскакивала на каждой кочке. В доме было душно и пахло табачным дымом, Алексей радостно вцепился в Удальцова, узнав хоть кого-то знакомого, они все ввалились в огромную комнату, благодаря высоким потолкам напоминавшую гигантский аквариум, звенела посуда, как во времена студенчества на веселых ночных посиделках. Алексей расположился в кресле и, как ему показалось, центр комнаты сразу же передвинулся туда, по крайней мере, уже совершенно незнакомые люди называли его на "ты" и норовили подсесть ближе. Каспарова не было видно, это немного удручало, зато был Удальцов и коньяк, что расслабляло и обещало приятную ночь. Впрочем, не такую, какая получилась в итоге. Навальный уже тогда был очень пьян, а когда его раздевали, почти провалился в гулкий тяжелый сон. Осторожные руки обнимали его колени, стягивали брюки, потом свитер. Он помнил, как зазвенели металлом часы, ударившиеся о столешницу, как кто-то мокро целовал его, пристраиваясь рядом. В его сне по-прежнему светило солнце, словно сквозь густой дым прорывались к нему лучи и гладили по лицу и плечам. Человек в кимоно не был старцем, он открывал свое красивое высоколобое лицо лишь на миг, затем запрокидывал голову, приближая себя. Пространство обволакивало Алексея белым, он путался в душном облаке тканей и сквозь сон ощупывал чью-то плоскую грудь, так не похожую на сильный торс дзюдоиста из сна. Кто-то терзал его член руками, что не было похоже на уверенную, но мягкую, хватку желанного мужчины в кимоно, Алексей лежал навзничь и балансировал между зыбким сном и тяжелой пьяной явью, где Удальцов сопел над ним, сбивая ногами простыни. Внутри кляксой растекалась жаркая звенящая сила, срывающая кимоно и покровы, он обнимал большеносого цепкого человека за плечи, аккуратно подправляя свое положение. Чужое тело приятной тяжестью вдавливало в себя, животы обоих были мокры, Алексей шире развел ноги, чтобы любовник мог войти максимально глубоко. Мысль о том, что его имеет всесильный президент, блеснула молнией и погасла: это был не президент, а тот самый дух города, которого почти удалось обнять на площади и которому предстояло открыться теперь. Где-то далеко на краю сознания маячил напряженный Удальцов, все еще старающийся не причинить лишней боли. Алексей потерял счет времени, обнимая обретенного друга, шепча ему, что не предаст, что не пойдет войной, что наполнен светом теперь, познав истину, что не напишет больше ничего вредного и злого, преклоняясь перед силой...

Утром был поезд в Москву. Вчерашний "Сапсан" уехал обратно без революционеров, новые билеты купил опять объявившийся Каспаров. Розовощекий, веселый, он протирал очки и настраивал радио. Навальный потягивал минералку и смотрел в окно, обдумывая минувший день. "Сейчас Питер - это свечка. Возможно, это фонарь, - звучали вчера его слова с трибуны. - Мы хотим, чтобы Питер стал прожектором!". Теперь этот прожектор так ярко светил в голове Навального, что тот жмурил глаза, будто в них был песок. Свечение напоминало то ли звезду, то ли белый маячок на территории тюрьмы, то ли лампу хирурга. Мысли уцепились за последнее: сидеть было довольно болезненно, о сексе с женой в ближайшее время не могло быть и речи. Сергей Удальцов был бледен, он находился через проход, тоже смотрел в окно, и Навальный с досадой чувствовал на себе тяжелый взгляд удальцовского отражения. Если хочется заговорить о чем-то, заговори, нечего хлопать своими грустными глазами. А глаза казались просто огромными на исхудавшем лице Сергея, и Алексей отмечал, что раздражается все больше, боковым зрением наблюдая эти острые скулы и губы, не находящие слов для хоть какого-то диалога. Под конец он почти рассердился и встал, чтобы достать с верхней полки сумку. Они встретились взглядами, и Удальцов засуетился.
- Сходим за кофе, - пояснил Навальный.

Поезд поворачивал, они шли по проходу, придерживаясь за спинки кресел. В какой-то момент Алексей не успел убрать руку, и почувствовал прикосновение: пальцы были очень холодными.
Удальцов по одной разгибал сложенные в бумажнике купюры, выбирая самую мелкую. Навальный, нахмурившись, наблюдал за этим долгим процессом и пытался припомнить, когда в последний раз ему было так паршиво. Он отлично понимал Сергея и не держал на него обиды, в конце концов, зудящая задница чуть лучше сломанного в пьяной драке носа. Они сели за столик, Алексею казалось, что он угощает кофе барышню. Тихо и осторожно он попытался объяснить, что причинами раздражению, которое могло быть замечено Удальцовым, являются банальная усталость и нервное напряжение, он никого ни в чем не винит, прошедшая ночь не изменила их отношений, и повторение ее было бы для Навального нежелательным. На щеках Удальцова вспыхнул румянец, и Алексей не то улыбнулся, не то поморщился. Он остался сидеть и отхлебнул горячий кофе, когда собеседник, пробормотав, что не намеревался касаться этой темы, вскочил и пошел прочь по вагону-ресторану. Спустя минуту Сергей вернулся с горящими глазами и сжатыми кулаками, встретив взгляд, полный понимания. Они сидели молча, потом Удальцов спросил, можно ли вообще полюбить нездорового, морально некрепкого и не очень удачливого человека, которому ничего не остается кроме протестов и голодовок против всего и вся. Алексей хотел напомнить о жене, но ничего не ответил.
Он думал о Юле и детях, а перед глазами плыл белый туман, словно кто-то снова оборачивал его своими длинными рукавами. Сергей Удальцов был теперь потерян как человек, с которым можно было обсудить женщин, но он не подходил и на роль советчика, что делать с навязчивой идеей, поселившейся в мозгу. Что делать с проклятым Путиным? Алексей не заметил, как за окном снова пошел снег. Он вышел на Ленинградский вокзал одним из последних и поднял воротник.
Мысли о Путине не отступали вплоть до нового митинга в первые выходные после выборов. Алексей углубился в работу и выныривал на короткие, немного тяготившие его, выходные с семьей. Он как будто по-настоящему скучал по Юле и детям, многословно сожалел, если приходилось задерживаться в офисе, приезжать домой глубокой ночью, третировал подчиненных. Все понимали, война есть война, семья борца с коррупцией – ничто в масштабах спасения страны, превратившейся в воровскую империю... Но все же Алексея угнетала неизбежность возвращения домой каждый вечер, белые головы детей назойливо мелькали перед глазами, и было удивительно, как он раньше не замечал этого мельтешения. После поездки в Питер в редкие моменты игры или беседы он стал более нежен с семьей, но менее искренен. Словно занозой в его голове сидела мысль, не способная дать ему передышку для самоанализа.

Он настойчиво уговаривал Юлю взять несколько дней отпуска, отпросить детей из школы, и, в конце концов, практически выставил всех троих с чемоданами за порог, снабдив билетами на море. До вечера он ходил по квартире, пил воду из-под крана и, наслаждаясь одиночеством, мастурбировал на кухне, лег спать в одежде, но среди ночи проснулся и уже не мог успокоиться до утра. Утром позвонил в офис, объявив, что берет выходные. К вечеру в холодильнике не осталось ничего, что можно было бы употребить без приготовления, и Алексей спустился в круглосуточный магазин. Он не ставил себе каких-либо задач, действовал по наитию, подчиняясь желаниям человека без работы и дела, поощряя инстинкты поиска пищи, сна, а также сексуальной разрядки. Дальнейшие несколько дней он провел в этом режиме, то полностью расслабляясь, как сытое неторопливое животное, то напрягая все мышцы, замерев перед ноутбуком. Навальный просыпался, ел и приникал к экрану, и мог так просидеть до тех пор, пока снова не начинал чувствовать голод. Затекали ноги, а к вечеру начинали болеть глаза, но он отставлял ноутбук только в третьем-четвертом часу ночи, к концу импровизированных каникул полностью перестав замечать смену времени суток. Не всегда удавалось определить, куда теряются по пять-шесть часов работы: он вроде читал статью о коррупции, но в следующее мгновение понимал, что занят чем-то другим, и вкладка со статьей уже давно закрыта. Еду можно было заказать в интернете, и как-то раз, получая заказ, Навальный засек свое отражение в зеркальной дверце шкафа. Он был небрит, волосы сбились на голове, на несвежей футболке красовались пятна. Алексей рассматривал себя, меланхолично почесываясь, отметил общую худобу и красные глаза. По пути к микроволновке он остановился перед холодильником и уставился на сувенирный магнит с голографическими портретами: если посмотреть с одной стороны, там был изображен Дмитрий Медведев на фоне российского флага, а если с другой – с магнита смотрел Владимир Путин. Навальный поймал путинский взгляд и опустился на корточки... За окнами было уже темно, но спать, конечно же, не хотелось. Стало не по себе от очередного временного провала. Алексей вернулся в комнату, поковырял вилкой холодный ужин и отвлекся на ноутбук. На электронных часах маячили красные нули. Пальцы медленно нажимали клавиши, Алексей словно боялся нарушить тишину. Он искал информацию о чем угодно, что имело бы отношение к Путину. Забивал в поиск «дочери Путина», «Путин КГБ», «Путин гей», «телефон Путина», листал страницы желтых интернет-газет, натыкался на собственные статьи и запоем читал критику на ненавистного президента, видео в сорок минут не казалось ему долгим. Он проглатывал любую информацию, связанную с Путиным, и погружался в своеобразный транс, заворачиваясь в кокон из мыслей о президенте и его окружении, о своем месте в этой борьбе с непобедимым. Его отношение к этому человеку больше не ограничивалось привычными и хорошо скрываемыми чувством родства, интересом, уважением силы, завистью, желанием поставить на свое место и самому встать на место Путина. Вожделение не стало для Навального шокирующим чувством, однако, оно заставляло его много думать. Но если бы только удавалось схватить мысль за хвост до того, как она повисала на воображаемом коконе белой ниткой! Если бы все были немного моложе, не было бы Юли и России вокруг, результаты размышлений были бы более обнадеживающими.

К возвращению жены Алексей, приложив немало сил, привел себя в порядок. Статьи больше не писались. Для поддержания имиджа удавалось проводить расследования и публиковать их результаты в прежнем стиле, однако сам Навальный понимал, что мельчает, рассказывая в блоге о тигрице, якобы пойманной президентом, или заново изобретая старые как мир способы антипутинской агитации. То ли от запоздавшего, но все же пришедшего к середине марта, потепления, то ли от бесконечных звонков подчиненных и друзей-оппозиционеров голова стала немного светлее. И обнаружилось, наконец, что быть влюбленным в кого-то помимо Юли – это не отвратительное предательство, а нечто сродни закономерного итога, дань времени. Точка, вокруг которой уже много лет крутилась вся вселенная Алексея Навального, обрела вполне узнаваемое и отнюдь не неприятное лицо, подтянутое, высоколобое и большеносое.

В конце марта было проиграно крупное судебное разбирательство с одним из чиновников, оскорбленным обличительной статьей в ЖЖ Навального. Сергея Удальцова снова задержали на митинге, и он снова объявил голодовку. Алексей говорил с его адвокатом, но оба они мало чего добились в неравной борьбе с судьями. Состоялся неприятный разговор с Настей, женой Сергея, она кричала в трубку, обвиняла Алексея в бездействии, даже оппозиционном непрофессионализме. Навальный усмехался: еще бы, эта женщина могла дать фору супругу, полжизни проведя с ним рука об руку в самой гуще протестных движений. А он, Навальный, - влюбленный идиот, предавший революционное дело, свернувший антикоррупционные разбирательства и только имитирующий теперь кипучую деятельность по разоблачению путинских дружков! Его «оценочные суждения» потеряли остроту, доводы осыпались как елочные иголки после нового года. Он не прокомментировал исключение Курносовой из питерской «Солидарности» и не встречал полуживого Удальцова у порога ОВД. «Буйный миноритарий» ждал апреля немного растерянным. Здесь и там мелькали рекомендации оппозиционерам: не опускать руки, создавать общественные коалиции, направлять основные силы на работу с регионами, гулять по Красной Площади с белыми лентами, развешивать в лифтах и на парковках агитационные материалы против избранного президента Владимира Путина. Но Навальный не напечатал для себя ни одного плаката, не выезжал за пределы Москвы. Он вообще стал появляться в офисе реже. Юля была довольна: муж оставался дома, пусть и просиживал все дни за ноутбуком, отрываясь только на обед. После первоапрельской акции «Белая площадь» появилась информация о задержанных: власть отдала приказ пресечь возможные провокации. Красную площадь, первого апреля ставшую основным местом сбора оппозиционеров-белоленточников, перекрыли, а тех, на ком были белые ленты, сажали в автозаки и развозили по московским отделениям полиции. Алексей переписывался с дружественно настроенным блоггером, известным под ником Другой: тот был у Красной площади и наблюдал за действиями ОМОна. «В Кремле готовятся», - писал он.

Навальный прятал красные от бессонницы глаза. Ему мерещилось, что он снова шел впереди многотысячной толпы, как тогда в Петербурге. Но теперь она состояла не только из горожан, но и из жителей пригородов, сел, чуть ли не из крестьян с вилами. Все они были, естественно, по-петербургски интеллигентны, и, остановившись перед красными кремлевскими башнями, не спешили идти на штурм. Подняв принесенный с собой сельхозинвентарь, они дискутировали о дачном кооперативе «Озеро» и синих ведерках, белых лентах и судьбе страны, выделяли делегацию для беседы с главой правительства и президентом. Алексей шел бы во главе их и первым переступил порог путинского кабинета…

Он больше не сдерживался, отпускал фантазию с поводка и грезил. Сердце ухало в груди, заставляя ворочаться и будить Юлю. Та воспринимала это как некое притязание и обвивала мужа руками, сонная, теплая, тяжелая. Навальный скалил зубы, когда кончал. Видение, посетившее его в Петербурге, не возвращалось, хотя он был бы этому рад, а использовать Удальцова было бы слишком жестоко, да и состояние несчастного голодающего оппозиционера не оставляло ни единого шанса. Жена казалась теперь совсем пресной, и Алексей чувствовал, что сожаление по этому поводу отступает. Неизвестно по какой причине в сердце росла надежда на невероятное: приблизиться к Путину и его окружению, став, возможно, тайным соратником своего злого гения, теперь казалось реальным.

Владимир Путин говорил по обыкновению отрывисто и четко, рассекая воздух прямыми ладонями. Повторная переаттестация сотрудников МВД была главной темой выпуска Первого канала. Дети играли на полу, Юля возилась на кухне, убирая со стола. Алексей Навальный писал письмо Станиславу Белковскому, пересказывая беседу с Другим и Каспаровым: необходимо было решаться, привлекать Запад, если требуется. Сеть пропагандистов в регионах действовала все более активно, по примеру одного смельчака еще несколько хакеров заблокировали сигналы федеральных каналов, выведя на их частоту оппозиционные известия. На одного из них было заведено уголовное дело. Жесткий приговор был вынесен феминисткам из панк-группы, в феврале устроившим скандал в главном православном храме России. Националисты вышли на улицы, в южных регионах вспыхивали беспорядки. Инаугурация президента была назначена на 7-е мая 2012 года, и Навальный с волнением думал об этой дате. «Не пустить вора в Кремль!» - таким был главный лозунг руководителей оппозиции. «Войти в Кремль» - такую задачу поставил перед собой Алексей.

В апреле в Астрахани продолжилась голодовка сторонников Олега Шеина, проигравшего на выборах губернатора противнику-единороссу. Весь цвет московской оппозиции после долгих обсуждений в социальных сетях выдвинулся в новоиспеченный «город-герой». Они летели втроем, Навальный, Удальцов и Яшин, одним рейсом, одним бизнес-классом, и Алексей всю дорогу делал вид, что спит. Илья смотрел на его дрожащие розовые веки и молчал. На следующий день после прилета он подрался с одним из противников оппозиции и был задержан астраханской полицией.

В конце месяца после громкого судебного скандала Удальцов вышел на Пушкинскую площадь, выведя за собой два десятка тысяч человек на несанкционированный митинг. В этот день Алексей Навальный оказался в Астрахани и многословно досадовал в ЖЖ на невозможность своего участия в последнем российском митинге, подавленном жирующей властью. Удальцова и Яшина задержали, и на несколько суток оставили в отделении. Они смотрели друг на друга волками, перед камерами сторонились друг друга по одним им известной причине, не говорили на очных ставках. Обоим было предъявлено обвинение в экстремизме, что грозило уголовным преследованием. Сергей Удальцов объявил сухую голодовку и спустя сутки был госпитализирован с обострением язвенной болезни, которой давно страдал. Он лежал в «Склифе», куда Навального, естественно, не пустили, хотя тот делал множество заявлений для прессы, в следующий вечер выступил на «Эхе Москвы» и накатал огромную статью в ЖЖ. Раньше он размахивал руками, будто ветряная мельница или европейский электрогенератор-ветряк, и светился изнутри, полный уверенности в себе и громкой революционной силы. Теперь же, вдали от беспомощного Удальцова, очередные сутки проводящего в реанимации, он чувствовал, как воздух вокруг него густеет. Быть может, кроме нуждающихся в нем, Навальном, жены и детей, подчиненных и нескольких партнеров за рубежом был еще человек, способный вытянуть его из этого болота, заменившего дерзость вожделением, трезвый блестящий ум – лукавой изобретательностью, а ночную неутомимость – мутной отупляющей бессонницей. Алексей вспоминал бледное острое лицо Сергея Удальцова, но и оно отдаленно напомнило ему самого Путина. Насте предстояло собирать документы для прохождения процедуры оформления инвалидности супруга и пособия на детей. Навальный в последний раз перед предстоящей революцией позвонил ей, чтобы предложить материальную помощь. Настя бросила трубку.

Он перевел около полутора миллионов на счет в иностранном банке, купил удобные кроссовки. Подготовился. Но революция началась неожиданно, в выходной, не дожидаясь инаугурации. В Москву в течение нескольких часов подтянули военных из близлежащих областей. По проверенным каналам передавалось, что с юга подтягивают не то что отряды специального назначения, а целые войска. Москва побелела: город стремительно заполнялся людьми с белыми лентами, но уже без цветов в руках. Мирным демонстрациям пришел конец. Навальному позвонили и сказали просто: «Выходи, тебя ждут». Алексей спустился во двор и бросил взгляд на окна. Юля стояла на кухне за шторой и смотрела вниз. Он подумал, что, возможно, видит ее в последний раз перед длительной разлукой, как минимум пятнадцатисуточной.

На Садовом была пробка, машины гудели, водители стояли возле автомобилей и нетерпеливо смотрели вперед. Кто-то из них не планировал застревать в центре на полдня, а кто-то наоборот задался целью парализовать движение в Москве. Несколько тяжелых грузовиков стояли кабинами друг к другу, выстроившись неестественной для дорожного движения звездой. Проблескивала синяя полицейская мигалка, далеко впереди бормотал громкоговоритель. Алексей бросил машину и пошел пешком, на ходу набирая пост в ЖЖ: «Подходите к Васильевскому спуску, неравнодушные!». Чем ближе к центру, тем многолюднее было на Покровке: она собирала ручейки этих «неравнодушных», стекающиеся с примыкавших узких улиц. Алексея обгоняли люди с белыми лентами. Сзади, пристроившись к импровизированному шествию, вышагивали националисты в натянутых на лицо черных шапках с прорезями для глаз. Серые машины ОМОНа встречались все чаще. Кто-то из идущих позади Навального прокричал лозунговое обращение к полиции, и к нему поспешили люди в штатском, попытались вытянуть его из толпы. За смутьяна ухватился сразу десяток рук, поднялся шум, Алексей оглянулся и ускорил шаг. Как гончий пес, выслеживающий добычу, он почти бежал мимо Чистых Прудов. Очень скоро стало тяжело дышать, он все ждал, когда же их несанкционированное шествие будет остановлено. Уже около тысячи человек шли за ним, спотыкаясь, вступая в перепалку с полицией, неся потери в виде задержанных. Словно гонимые, люди двигались вперед, и Алексей, как ни старался, не мог ощутить привычного победного куража. Тревога росла с каждым домом, проносящимся мимо желтой громадиной: ближе к Китай-городу должны были быть установлены заграждения, оцепляющие центр. Но будто первомайская демонстрация, а не поток рассерженных революционеров, катилась по городу. Маросейка была свободна, лишь по краям сквера стояли живой цепью полицейские, сильнее опасающиеся, видимо, за газоны, нежели за прочность действующей власти.

«Навального в президенты!» - кричали позади Алексея. Он чувствовал, как к спине прилипает мокрая от пота одежда. В ушах шумело, но это был не гул победной песни о «войне народной», которую затянул кто-то неподалеку. Казалось, что стоит споткнуться, и толпа сметет его, погребая под собой здесь, на подходе к Кремлю. Совсем недалеко от Путина. Словно кто-то дал приказ сверху не разгонять шествие. В какой-то момент движение по улицам стало слишком плотным, Алексей затормозил и поднял руки вверх, показывая, что просит остановиться. Телефон звонил не переставая. Журналисты щелкали фотокамерами, и приходилось давать комментарии, выглядывая из-за спин тех, кто пришел на Ильинку раньше. Красная площадь была перекрыта. Кто-то начал проталкиваться вперед. Телефонная трубка вибрировала уже несколько минут, руки дрожали. На том конце провода был Илья Яшин. На Васильевском жгли фаеры и стреляли, полиция применила силу. Навальный чувствовал, что ему становится дурно: Илья умолял не идти к спуску, не подвергать себя опасности. Голова кружилась. Утро было холодным, сырым, Алексей всматривался в темную брусчатку под ногами, неестественно чернеющую с каждой секундой. Его подхватили чьи-то руки, как тогда, в Петербурге. «Навальному плохо!» - загудели вокруг, журналисты поднажали, и кто-то возле Алексея протяжно закричал. Высоко в небе вспыхнула тусклым зеленым светом ракетница. Будто откуда-то издали доносились щелчки затворов фотоаппаратов, Навальный стоял, поддерживаемый за локти, и жмурился. Сказал, что, естественно, не нужно никакой «скорой». Зажав кнопку, он выключил смартфон. В этот момент начались задержания.

Как он узнал потом, оцепление на Васильевском спуске так и не было прорвано. На мосту у Кутафьи люди дождались выхода чиновника, была составлена бумага с перечнем требований, в числе которых фигурировала отставка Владимира Путина и роспуск Правительства с дальнейшим проведением новых демократических выборов. Бумага была благополучно принята «народным избранником», после чего повернувшие назад люди оказались заблокированы ОМОНом и подвергнуты жестким задержаниям. В Александровском саду полиция применяла оружие, о количестве пострадавших не сообщалось. Алексея Навального посадили в серый полицейский фургон, который тут же тронулся с места. Неудавшийся революционер смотрел в зарешеченное окошко на проносящиеся мимо дома и людей, пугливо жмущихся по сторонам улиц, и ему было все равно, куда его везут. Владимир Путин остался позади, за кремлевскими стенами, так и не увидев его, так и не узнав. Таким глупым показалось дело последних пяти лет тогда, когда машина замерла на парализованном автомобильной пробкой Садовом кольце. Он не пытался звонить адвокатам или связаться с женой: все это теперь казалось бессмысленным. Сколько человек задержат сегодня на подходах к Красной площади, в Александровском саду и на набережной? Тысячу? Пять? Будут ужесточены меры безопасности государственной и лично президентской, сотни уголовных дел по обвинениям в экстремизме, миллион недовольных, но трусливых, в интернете… Вот и все. Алексей смотрел на бритый затылок шофера. В кузове пахло бензином. Что дальше? Алексей Навальный, вождь российской оппозиции, сегодня растворился в сотнях задержанных. Не раненый, не сорвавший ни одного воровского триколора, не заехавший в челюсть ни одному ненавистному чиновнику, не потоптавший президентского зеленого ковра, он просто тупо смотрел на шофера и уже не видел перед собой ничего. Машина стояла на месте, и он чувствовал, как в этот момент замерла его жизнь. Как казалось, навсегда. Гарри Каспаров, лидер «Солидарности», призывал: "Никогда не бойтесь противостоять диктаторам, потому что они понимают только язык силы". Он приводил в пример Ливию и обещал активное западное участие в судьбе России. Навальный вспоминал его смуглое жесткое лицо и чувствовал, как потеют ладони: Каспаров был и останется теоретиком, просчитывающим ходы, ему не нужно было сегодня карабкаться на баррикады и хватать Путина за грудки. Его роль – призывать к силе, которой у Алексея Навального не хватило.

Машину тряхнуло. Задние двери распахнулись, и человек в штатском запрыгнул в кузов, кивнул людям в кабине. Алексей завертел головой: прервавший его размышления мужчина действовал стремительно, буквально за пару секунд выкрутил ему руки и вытолкнул на улицу. Кто-то натянул ему на голову черную плотную шапку и наклонил вперед. Навального быстро обыскали и замяли в машину, она резко тронулась и с шумом помчалась в неизвестном направлении, свернув в узкую улицу перпендикулярно Кольцу. Такое было уже осенью после митинга на проспекте Сахарова, тогда на машине без номеров его увезли за город и долго пытались передать то в одно областное ОВД, то в другое. Поворотов было много только поначалу. Затем автомобиль выехал на ровную дорогу, и Алексей стал чувствовать скорость. Руки по-прежнему оставались в наручниках, и только теперь оппозиционер пожалел, что отключил телефон.

Его бросили на пол, но шапки с лица не сняли. Дали пластиковую бутылку с водой и захлопнули тяжелую металлическую дверь. Навальный уже во всех деталях мысленно составил иск, когда люди снова появились и выволокли его наружу. Это не было похоже на тупой и безопасный произвол полиции после сахаровского митинга.

«Снимите, пожалуйста, наручники. И голову ему освободите», - прозвучал голос, и Алексей замер. Свет ударил в глаза. Он уже знал, кого увидит, и боялся, что колени подогнутся.

Когда его тащили сюда, он ожидал увидеть вокруг себя ангар из шпионских боевиков, но оказался в обычном офисе, довольно скромном и очень чистом. Наручники были сняты, Алексей растер запястья. Волнение, охватившее его в первые секунды, свернулось внутри мокрым холодным клубком. «Доброй ночи, Алексей Анатольевич», - поздоровался с ним Путин. Он стоял возле белого стола, сцепив пальцы в замок. Навальный руки не подал. За спиной Путина висел гобелен с вышитым ликом Христа. Двое мужчин в черном молча ждали команд у выхода. Алексей тоже молчал, рассматривая лицо президента. Тот был выше, чем обычно представлялось ему, одет неброско и говорил тихо. «Харизматический вождь низового протеста» смотрел на нового главу своего государства в упор до тех пор, пока тот не улыбнулся ему.

----
Он писал ежедневно, часы напролет просиживая в позе вопросительного знака, и Юля, заглядывавшая в кабинет мужа и наблюдавшая за тем, как пригибают Алексея к земле обнажающиеся коррупционные истины, смирилась с его торопливыми ответами, призванными скрыть безучастность. Теперь, когда мужа не стало, всегда закрытый ноутбук начал покрываться пылью. И сын попросил отдать его ему для игры, пока не вернется папа. Официальная версия исчезновения Алексея Навального отсылала к радикальным группировкам, якобы отомстившим ему за попытку развала российской государственности, за связи со Штатами, ущемление личных интересов и чрезмерно успешные расследования махинаций с ценными бумагами. Российские власти однозначно высказались на его счет: многие проекты, основанные Навальным, должны были продолжать функционировать, как инновационные для сферы ЖКХ или способствующие борьбе с коррупцией. Владимир Путин одобрил поправки к статьям Конституции, касающиеся президентского срока, свободы собраний, положения о выборах. Дмитрий Анатольевич Медведев занимал должность премьер-министра России всего полгода, после чего подал в отставку и ушел из политики. Светлана Медведева продолжила заниматься благотворительностью, появляясь на людях чаще мужа. Совместно с Людмилой Путиной они основали несколько фондов помощи малообеспеченным слоям населения. Первой леди страны явно шел на пользу новый президентский срок супруга: ее лицо стало чаще мелькать в новостях отечественных СМИ, их совместные с мужем командировки освещались зарубежными журналистами, она похорошела, опровергая все бытовавшие во времена правления Медведева слухи о том, что хладнокровный диктатор Путин якобы сослал жену в Свято-Елеазаровский монастырь. Злые языки поговаривали, что не обошлось без пластических операций и уколов ботокса, чем грешил в свое время сам Владимир Владимирович. Между тем, Людмила Путина улыбалась с экранов телевизоров, приветственно вытягивая вверх пухленькую ручку и иногда сжимая ее в кулачок. Словно сигналила: я за вас, мой народ, один за всех, и все за одного!

В итальянском Монтекатини было жарко уже с утра, вентиляторы в коридорах отеля работали на полную мощность. Алексей мялся у двери: пушистая женская тапочка слетела с ноги, и он безуспешно силился заправить ногу обратно. Металлическая ручка подалась вниз, и он вошел. Владимир Путин лежал в постели навзничь, не прикрытый одеялом. Его веки чуть подрагивали, дыхание было тихим и спокойным, и Алексей засмотрелся на президента, на минуту замерев у двери в номер. На розовых стенах комнаты полосами лежали солнечные лучи, в изголовье огромной кровати стояла пузатая ваза, и ее бок слепяще сверкал золотым напылением. Тапочки скользили по паркету, Алексей приблизился к спящему мужчине и присел на покрывало. Лицо Путина казалось очень гладким, ни единой морщины не было на лбу или у губ. Навальный знал, что морщины появятся и не покинут президента до ночи, стоит только разбудить этого удивительного человека. На его собственном лице следов возраста практически не было благодаря операциям. Оно не нравилось ему, как и многое в новой жизни. Владимир Путин мог обойтись без него в прошлый вечер, как обходился сейчас, отдыхая, как обошелся бы в ближайшее десятилетие президентского срока, если бы не эти народные протесты пару лет назад. Тогда, в кабинете, в их первую личную встречу, он продемонстрировал это Алексею с первых слов. Он, блестящий оратор, вывел идеальную формулу собственного правления в условиях отсутствия «буйного миноритария» как такового, если бы «главный белоленточник» исчез, испарился, погиб под колесами машины или был забит резиновыми дубинками ОМОНа. Как если бы никогда не существовало человека, в одиночку породившего бунт в социальных сетях – единственной среде, оставшейся не подконтрольной Владимиру Путину. Это был бы мир, откатившийся на десять лет назад, к первому путинскому сроку, ко времени культа личности президента-освободителя, завершившего войну в Чечне и заставившего содрогнуться все заокеанские правительства, считающего делом чести личный поединок и личный мирный договор с врагом. Без Алексея не звучало бы на каждом шагу «Путин – вор» и «Долой жуликов и воров!», и этот идеальный мир существовал бы сам собой, без участия посторонних сил, без самого Алексея, но созданный при его непосредственной помощи. Тогда, в кабинете, Владимир Путин предложил Навальному присесть в единственное офисное кресло, но тот отказался, сам не зная, почему. Уже сейчас, в итальянском отеле, под высокими, украшенными шикарной лепниной, потолками президентского люкса, Алексей соображал, что слишком сильно хотел самоустраниться тогда, стать меньше, раздуть Путина в ущерб себе. И его желание совпало с путинским. От этой сделки невозможно было отказаться тогда ему, человеку, просиживающему ночи за ноутбуком в поисках намека на интерес президента к себе, с горячечным фанатизмом выдающему статью за статьей – о нем, ненавистном и обожаемом Владимире Владимировиче. После неудачи «марша миллионов» в Москве оставалось одно: устраниться. Именно это и было предложено ему, и Путин не поскупился, разрешив назвать любую цену. Алексей тогда чувствовал, как язык прилип к небу. Его выдало невольное движение рукой, словно потянувшейся к президенту и зависшей в воздухе. Владимир Путин подтянул к себе кресло, сел в него и медленно выехал на середину комнаты. Навальный снова заметил его улыбку. Она обещала честное выполнение условий сделки: гарантию личной безопасности, семейную жизнь в новом неожиданном качестве, полный разрыв с прошлым, наполненным самообманом и комплексами. И эта улыбка была безнадежной: сделка навсегда осталась сделкой. Уже позже Владимир говорил, что заинтересован в доверительных отношениях по ряду причин, в том числе из-за проблем с женой-затворницей, на роль двойника которой подошел бы далеко не каждый. Ряд причин обосновывал решение Путина. Ряд причин, а не то, что двигало самим Навальным.

Владимир Путин уже не спал и молча смотрел на человека у своей постели. Он никогда не отдавал прямых приказов. Мягкая ладонь легла на спину Алексея, и тот вздрогнул, медленно перевалил на одеяло ноги, подбираясь ближе. Днем их ожидала беседа с послом, а это означало, что у них не так много времени. Путин привлек Алексея к себе, и тот пополз вниз, пройдясь лицом по груди и животу любовника, начал работать губами, и Путин напрягся. У него была белая гладкая кожа, солоноватая на вкус, плоский живот и очень сильные руки, которые опустились на голову Алексея и слабо вздрагивали. Навальный действовал на автомате, и, когда партнер достиг финиша, не стал искать продолжения. Он забрался под одеяло к Путину и замер в позе эмбриона, уткнувшись лицом в белую простыню.