Merciless

      Кэмпбелл никогда не думал, что на улицах бывает настолько холодно. Наверно, этого стоило ожидать: на носу была зима, и даже в Аббатстве временами становилось прохладно. Правда, там у него была возможность закутаться в теплое одеяло (или согреться в обществе пары-тройки девиц).       В изгнание ему не дали взять ничего. Его, стонущего и молящего о пощаде, просто выбросили на улицу те же люди, которыми он еще недавно командовал. Кэмпбелл коснулся клейма на лице: он проехался им по брусчатке, когда один из солдат пнул его, и разодрал рану. Он как мог промыл ее водой из придорожных луж и теперь боялся нагноения.       Таддеус с удивлением для себя заметил, что скучает даже по полам Аббатства: пусть холодный, но гладкий мрамор был куда удобнее неровной брусчатки улиц, что теперь служили ему домом и кроватью. Некоторое время ему удалось пожить в доме умершей от чумы семьи. Пришлось, правда, потаскать засиженные мухами трупы предыдущих жильцов, но неплохой матрас и исправная печь того стоили. В эти несколько ночей ему, наконец, удалось нормально поспать... А потом его выгнали Инспекторы и опечатали здание.       Когда заколачивали последний вход, он впервые заплакал.       Помощи было неоткуда ждать, но Кэмпбелл не сдавался. Надежда - величайшее проклятие рода человеческого. Стоило ему опустить руки и вот-вот плюнуть на свои честь и гордость, как он слышал неуверенные шаги в свою сторону или видел жалостливый взгляд. Впрочем, результат всегда был одним и тем же.       Каждые несколько часов громкоговорители предупреждали город, что любая помощь Таддеусу Кемпбеллу - тяжкое преступление. Но он все равно пытался. Выпрашивал, молил, унижаясь все больше и больше. Просил хлеба, сухарей, крошек, хоть чего-нибудь, чтобы унять голод. Просил одеяла или хотя бы простыню да тряпок, чтобы закутаться и немного согреться.       В конце концов, ему пришлось есть крыс.