Merciless

      Он больше никогда не увидит море.       Эта мысль пришла на третий день разглядывания каменного пола камеры (помнится, Мартин шутил на эту тему. Как-то теперь не смешно). Он вырубился на Маяке, а очнулся уже в колодках Колдриджа. Из регента в заключенные меньше чем за минуту, даже видами по дороге полюбоваться не успел.       Колдридж стоял над самым океаном, и в его камере пахло морем. Но вместо облегчения, этот запах служил болезненным напоминанием, что столь любимое море совсем рядом. За каменной стеной.       Впрочем, когда ветер дул в другую сторону, было хуже: все что он мог унюхать – это вонь собственного тела и соседних камер. И то и другое, в свою очередь, напоминало, насколько низко пал недавний регент.       Хевлок не знал, стоит ему смиренно принять свою участь или не сдаваться до конца. То он размышлял, сколь много должна ему корона, учитывая, что он практически лично усадил Императрицу на трон – и отплатить за это стоило явно не колодками. То он размышлял, сколь многим обязан Корво – и отплатить ему стоило явно не ядом и вымаранным именем. Хевлока буквально тошнило от стыда при таких мылях. Все же, вариант "не сдаваться" выглядел более привлекательным.       Поддерживать такой настрой становилось все сложнее. В колодках у него появилось время на размышления – роскошь, которой Хевлок намеренно себя лишал. Он дослужился до адмирала благодаря не четко выверенным планам, но сиюминутным и рискованным решениям, которые либо топили корабль, либо выигрывали бой. Ну, и некоторой толике удачи.       Ладно, большой доле удачи.       Его мало кто навещал. Сменяющийся караул не в счет. Дважды в день его с ложечки кормил один из охранников. По-настоящему его навестили лишь однажды, в день, когда он пришел в себя с руками, закованными на уровне головы, и согнутой в три погибели спиной.       — Доброе утро, адмирал, – Хевлок в ответ фыркнул. – Я решил лично уведомить вас, что Эмили взошла на престол.       — Хорошо, – буркнул он, – Хоть кто-то из нас до него добрался.       — Сомневаюсь, что она собирается казнить вас. Вам сохранят жизнь. Сколь бы длинной она ни была. – Корво присел перед ним и заглянул ему в глаза. Адмирал твердо выдержал взгляд лорда-защитника, несмотря на свое положение. Обычно непроницаемое лицо Корво в полумраке камеры вовсе превратилось в ничего не выражающую маску. – Я лично выбрал эту камеру для вас. Она рядом с морем – насколько это возможно. Надеюсь, вам понравится.       Что ответить человеку, из уст которого любая фраза звучит как угроза? В тот момент, по победному блеску в глазах Корво, Хевлок понял, что отсутствие у него желания убивать вовсе не означает отсутствие желания отомстить. Интересно, это он настоял, чтобы неудавшемуся регенту сохранили жизнь или новоиспеченная Импретрица сама так решила?       Аттано не стал задерживаться. Да это было и незачем: ситуация была предельно ясна и без дополнительных разъяснений, а у лорда-защитника есть дела поважнее, нежели пустые разговоры с бывшим адмиралом в тюремной камере на краю моря.       В особенно тихие дни можно было услышать шум прибоя. Но тихие дни были редкостью. Маленькое окошко было слишком высоко, чтобы можно было увидеть гладь океана. От твердого каменного пола затекали колени. Все, что ему оставалось – это запах моря, издевкой висящий в воздухе.       Поэт мог бы сказать, что старый адмирал носил море в своем сердце, и теперь оно изливается из его глаз.       Но Фарли Хевлок никогда не был поэтом.