Серафим конца времен - Иная история...

Теперь проблема была лишь в том, что воспользоваться им, — этим спасительным люком, — попросту не хватало ни времени, ни тем более — сил. Лестница висела высоко, а её нижние ступени были отломаны. Подъём по груде мусора и гладким, отполированным сыростью стенам обещал быть мучительным и медленным. И, как вишенка на торте: в спину ему уже дышала слепая ярость всей стаи. Их рычание и топот когтистых лап нарастали, становясь физически ощутимыми в содрогающемся от их бега воздухе, в дрожании пола под ногами. Юичиро чуть задержал взгляд на том тёмном круге свободы, взвешивая невозможное. Его холодный ум молниеносно просчитывал: скорость своего возможного рывка, угол для броска, шансы успеть до того, как первые когти вонзятся ему в спину… Цифры складывались в безнадёжное уравнение. Шансы были ничтожны. Он обернулся. Буквально через мгновение, в том самом проёме, через который он ворвался сюда, возникло тёмное, стремительное движение. Пара тварей — первые разведчики, самые быстрые, самые нетерпеливые и самые голодные. Их жёлтые глаза хищно загорелись, уловив его силуэт на фоне бледного света. Они даже не замедлились, не стали оценивать обстановку. Их животные инстинкты вопили только об одном: легкая, стоящая на месте добыча. Добыча, которая сдалась. И они бросились. С тихим, хищным визгом, больше похожим на скрежет стали по стеклу. Их костлявые и сгорбленные тела рванули вперёд с пугающей, неестественной скоростью, оставляя за собой размытые тени в полумраке. Искривлённые челюсти неестественно растянулись. Струи зловонной, тягучей слюны брызнули вперёд. Их грязные и кривые когти на передних лапах уже протянулись, чтобы схватить, зацепить и разорвать живую плоть. Но уже в следующее мгновение они были тут же сметены. Одним единственным, сокрушительным взмахом. Голубое копье материализовалось в воздухе из возникшего за спиной Юичиро искажения пространства — небольшого, пульсирующего разрыва синевы, появившегося с тихим, леденящим шипением. Копье было грубым и тяжёлым, будто собранным наспех из последних, дрожащих остатков его проклятой энергии. Оно мерцало неровным, угасающим светом, но его движения были быстрыми, точными и неумолимыми — оно прочертило в воздухе короткую, яростную линию, подобную взмаху косы. «ТУДУХ!!!» Звук удара был глухим, влажным и сокрушительным, как удар молота по мокрому мешку с костями. Копье мгновенно вбило двух бросившихся вперёд гулей прямиком в бетонную стену развилки. Удар пришёлся ровно в момент их атаки, превратив ее в моментальную жестокую расправу. Саму же стену хорошенько вмяло от удара, образовав вокруг вмятины густую, расходящуюся во все стороны паутину трещин, похожую на лопнувшее стекло. Твари свалились с неё на влажный пол бесформенными, безвольными куклами. Их тела остались неестественно выгнутыми, скрюченными, повторяя на секунду очертания того удара, который их обездвижил. Искалеченные, но не добитые, гули попытались было подняться. Но то, что последовало за этим действием, было откровенно жутким зрелищем, нарушающим все природные инстинкты. Их конечности хрустели с мерзким, влажным звуком, ломались под весом собственного тела и отказывались слушаться. Одна тварь, с развороченным плечом, пыталась опереться на кость, торчащую из собственной плоти. Другая, с переломанным позвоночником, дико извивалась, как пойманный червь, не в силах оторвать туловище от земли. Все их попытки были тщетными — они не поднимались, а ползли, волоклись по скользкому полу, оставляя за собой широкие, густые кровавые следы. Их чёрная, маслянистая кровь смешивалась с грязной водой и тленом, превращая пол в отвратительную и липкую трясину. Впрочем, это нисколько не мешало им упрямо ползти вперед, прямо к Юичиро. В их сломанных черепах всё ещё бушевала непреодолимая тяга к крови и животное, слепое желание дотянуться, впиться и разорвать живую плоть. Этот первобытный инстинкт попросту игнорировал все полученные увечья, невыносимую боль и постоянные страдания, которые они причиняли сами себе с каждым новым движением, с каждым хрустом ломающейся кости. Агония была для них не сигналом к остановке, а лишь фоном для главной цели. Их глаза, — те самые, желтые горящие огни во тьме, — были неотрывно прикованы к нему. В них не было ни осознания скорой гибели, ни тени страха. Только чистое безумие и всепоглощающий голод, которые вели эти изломанные тела через боль и разрушение, как жутких марионеток на невидимых, окровавленных нитях. Они приближались. Медленно. Мучительно. Но неотвратимо. И это зрелище, — полуразрушенных, но всё ещё жаждущих убивать существ, — было, возможно, страшнее любой яростной атаки. Это была смерть в замедленной съёмке, которая давала время ощутить леденящую бесполезность любого ранения, которое не убивало их наповал. Они были живым напоминанием: "чтобы остановить эту нечисть, нужно было не ранить, а уничтожить их". Полностью. Без остатка. «БУХ!!!» Звук был коротким, глухим и невероятно плотным. Как будто лопнул переспелый фрукт. Нога Юичиро с чудовищной, сокрушительной силой вмяла голову первой, слишком уж нагло приблизившейся к нему твари прямо в бетонный пол. Не было попытки ни увернуться, ни парировать — только абсолютное, подавляющее воздействие. Ошмётки раздробленного черепа, серо-розовые клочья мозга, осколки зубов и прочих внутренностей разлетелись веером, забрызгав широкий участок бетона и стен густой, тёмной и липкой жижей. Всё это омерзительное месиво медленно сползало вниз, смешиваясь с пылью и водой, образуя на полу отвратительную, бесформенную мозаику. Судьба второго мало чем отличалась от первого. Прежде чем безголовое тело первой твари успело дёрнуться в последней, предсмертной судороге, в полумраке уже сверкнуло голубое лезвие копья. Оно пронзило голову второй твари с такой силой, что практически располовинило её надвое. Лезвие прошло через череп и челюсть по идеально ровной, вертикальной линии, как будто резало кусок масла. Смерть была мгновенной. Тело рухнуло на пол, не успев издать ни звука. Лишь глухо шлёпнулось в лужу собственной и чужой крови. И всё это — за какие-то несчастные секунды. В движениях Юичиро не было ни единого сомнения или толики жалости. Только быстрые, отточенные и экономичные действия, выверенные до миллиметра. Выполнив свою работу, копье с тихим, влажным звуком покинуло тело жертвы, совершило в воздухе быстрый и отточенный полуоборот. И с резким, хлёстким взмахом избавилось от крови на лезвии. Алая дуга очертила на стене неровную, влажную полосу — ещё одно немое свидетельство в этой бесконечной галерее смерти. Юичиро даже не взглянул на результат. Не было смысла. В конце концов, эти двое — всего-навсего капля в мёртвом, бурлящем море. Так, отбившийся молодняк, ослеплённые первобытной жадностью и голодом настолько, что потеряли даже ту жалкую осторожность, что обычно удерживала их от лобовых атак на явно опасного противника. Их смерть ничего не решала. Теперь это лишь вопрос времени, когда сюда, на звук битвы и сладкий, манящий запах свежей крови, сбежится остальная стая. Их голодные инстинкты наверняка уже взвыли от этого "яркого" сигнала и теперь гнали сюда тварей со всех окрестных туннелей, шахт и логовищ. А судя по звукам, что доносились теперь яснее, чётче и ближе, они были не так уж и далеко… Это был уже не просто фоновый шум. Это был далёкий и множественный шорох — звук десятков, а может, и сотен тел, быстро движущихся по бетону, мусору и стоячей воде. К нему примешивались тихие, отрывистые щелчки челюстей, поскрёбывания когтей по металлу, сдавленное рычание. Эти звуки постоянно нарастали, сливаясь в зловещий, приближающийся гул, похожий на рокот приближающегося поезда в туннеле или на шум водопада из плоти и костей. Их следующая атака будет уже не парой отчаянных выскочек. Она будет полноценным, организованным и сокрушительным ударом. Возможно, даже со всех сторон одновременно, учитывая все обходные пути, щели и вентиляционные ходы в этом лабиринте. Это будет лавина из живой плоти, когтей и зубов, которую уже не остановить парой точных взмахов клинка. Юичиро вновь посмотрел наверх. Его тяжёлый взгляд устремился туда, где в высоком, арочном своде зияла та самая пробоина. Столб пыльно-золотистого света падал оттуда, освещая заваленную обломками площадку и ржавые, полуразрушенные лестницы, что вели куда-то ввысь. Тот самый путь, который он так долго и упорно искал, метаясь в темноте, сражаясь и истекая кровью, был практически перед ним. Он висел в воздухе, манящий и почти осязаемый. Оставалось лишь сделать один-единственный шаг… Вот только его сил едва ли хватало для этого самого, последнего шага. Он чувствовал это каждой клеткой, каждой дрожащей мышцей, каждым ноющим мускулом. Будь он один — да, вполне можно было рискнуть. Собрать последние крохи энергии в мышцах, прыгнуть, зацепиться за выступы, забраться на шаткую лестницу и добраться до самого верха, чтобы проползти через тот самый канализационный люк наверху. Пришлось бы, конечно, «малость» повозиться, но он всё равно смог бы выбраться и отделаться малой кровью. А уж там, наверху, — будь что будет. Бежать, прятаться, искать укрытие — это были бы уже другие проблемы. Но в нынешней ситуации… Юичиро сомневался. Сомневался, что сможет забраться наверх, имея на плечах подобный «груз». Сакура была неподвижной, её тело мешало балансу и отнимало ту самую драгоценную силу, которую нужно было вложить в рывок или подтягивание. Её нужно будет поднимать, проталкивать вперёд себя, постоянно страховать. Сама попытка затащить эту дуреху наверх могла закончиться самым катастрофическим образом — он мог уронить её, застрять сам или провалиться обратно вместе с ней, что окончательно пригвоздит их обоих к этому месту. Да и времени на лишние раздумья практически не оставалось. Где-то в туннелях позади, за поворотом, уже слышались учащающиеся шорохи, щелчки и сдавленное рычание. Твари должны были явиться с минуты на минуту. И когда они явятся, у него не будет ни секунды на раздумья. Будет только бой. Бой на истощение, в котором у него не осталось ни сил, ни места для манёвра. В подобной ситуации было только два возможных варианта событий, и оба вели по краю пропасти. Первый: если он буквально «выжмет» из себя всё, что только осталось, то, вполне возможно, сможет выбраться наружу. Собрать последние искры воли, проигнорировать ноющую боль, и вместе с Сакурой на плече совершить этот проклятый, отчаянный рывок вверх. Вот только за эту возможность придастся неслабо так «заплатить». И цена ему — полное и тотальное истощение. Даже если он каким-то чудом вылезет на поверхность, то останется без сил даже подняться и отползти в тень. Нет, скорее всего, его попросту перехватят на самых подступах, так как он банально не сможет отбиться от «хвоста». Все имеющиеся запасы сил уйдут только на побег. О защите в этом случае не будет никакой речи. Что, конечно же, равносильно смерти, учитывая скорость и упорство гулей. Он банально станет лёгкой добычей, которая сама же и подставиться под их удар. Второй возможный вариант: это дать бой тварям. Здесь и сейчас. Развернуться, занять позицию в этой замкнутой камере, и уничтожить всех преследователей. И только потом, — с чистой совестью и, возможно, остатками сил, — выбраться наружу. Конечно же, с теми запасами сил и проклятой энергии, что имелись у Юичиро на данный момент, подобное сражение будет равноценно битве не на жизнь, а на смерть. Это буквально будет бой, где каждый следующий удар может стать последним. А учитывая численное преимущество врага, как и балласт в виде Сакуры, — которую еще и нужно будет защищать, — все шансы на успех стремились к нулю. Это был путь воина… очень глупого воина, который выбирает красивую смерть вместо хоть какого-то шанса на спасение. Оба варианта имели те или иные обстоятельства, огромное множество минусов и едва ли парочку плюсов. Что первый, что второй — это банальная игра в лотерею, где билет стоит жизнь, а выигрыш — её продление на несколько жалких минут или часов. Отчаянные перегонки со смертью, где на кону — собственная шкура и, возможно, чужая. Юичиро не был оптимистом. Он прекрасно понимал, что любой из имеющихся вариантов имел крайне низкие, почти призрачные шансы на успех. И чтобы он ни предпринял, исход был практически неизменным — ему придётся столкнуться с тварями, хочет он этого или нет. Разница лишь в том, встретит он их открыто, лицом к лицу, либо во время побега, трусливо унося ноги. Разница в обстоятельствах, но не в сути. Устало выдохнув и почувствовав, как горечь и усталость поднимаются к горлу, Юичиро тихо выругался. Проклятие было негромким, но в нём звучала вся накопленная ярость и усталость от этого бесконечного кошмара. Было очевидно: выбора у него, как такого, и не было вовсе. Оба пути вели в тупик, просто один — быстрее, другой — эффектнее. Единственный вопрос теперь лишь в том, что делать с «балластом»? С этой розоволосой дурехой, которая была то обузой, то союзницей, то причиной этой передряги, то спасительницей. С эта несносной, до безумия упрямой, вечно достающей и неунывающей девчонкой. Девчонкой, которая даже спустя долгие годы разлуки, крови и предательств, до сих пор слепо верила. Верила, что Юичиро остался прежним. Что где-то там, под толстыми слоями цинизма, ледяной расчётливости и жестокости, всё ещё живёт тот самый взбалмошный парнишка — вечно ищущий приключений на свою пятую точку, но всегда готовый без раздумий рискнуть собственной жизнью ради тех, кого считал своими. Её вера была непоколебимым монолитом, который не смогли размыть годы мучительной разлуки и череда тяжёлых, судьбоносных событий, превративших их жизни в адский калейдоскоп. Она не дрогнула даже не взирая на то, что они оба давно уже не люди. Что они — самые настоящие монстры, чьи души выжжены, а руки по локоть в крови, хватающиеся за последние осколки былой человечности, которые давно обратились в холодные, тлеющие угли, неспособные дать ни тепла, ни света. И если эта дуреха до сих пор верила, до сих пор надеялась и ждала, — ждала возвращения призрака из прошлого, которого, как ей казалось, она видела в его глазах в редкие моменты затишья, — то вот Юичиро… давно отбросил былое. Он не просто вырос из того мальчишки. Он похоронил его, сжег на погребальном костре из потерь и необходимости выживать любой ценой. Тот парень, за которого так цеплялась Сакура, давно умер. И на его месте остался лишь жестокий монстр. Холодный, расчётливый и готовый на всё чужак, для которого сентименты были роскошью, а вера — смертельным грузом. Увы, но даже этим драгоценным отношениям не суждено было длиться вечно. Они были артефактом другого времени, старой реликвией, которую они оба несли сквозь ад, но которая постепенно трескалась под тяжестью реальности. В конце концов, перед лицом зловещей истины, — истины о том, кто они есть, о мире, в котором они живут, и о цене, которую приходится платить за каждый вздох, — даже подобные отношения, которые, казалось бы, были крепче стали и долговечнее времени, должны были разрушиться. Рассыпаться, как древняя керамика, от одного неверного движения, одного выбора, сделанного не сердцем, а голым и беспощадным инстинктом выживания. И сейчас, глядя на этот выход над головой, и чувствуя приближающуюся угрозу сзади, Юичиро стоял именно на пороге такого выбора. Выбора, который мог окончательно развести их пути: один наверх, к призрачной свободе, а другой — вниз, в объятия вечной тьмы. И его рука уже тянулась не к ней, а к спасению, которое было возможно только для одного. Юичиро до болезненного скрипа сжал собственные кулаки. Под давлением стальных пальцев кожа на костяшках порвалась, и с них, — медленно, капля за алой каплей, — сочилась свежая кровь. Она была тёплой на фоне леденящего холода решения. Послышался тихий и сухой скрежет сжимаемых до предела зубов — звук внутренней борьбы, зажатой в челюстях. Время будто и вовсе остановилось в тот миг. Всё вокруг, — пыльный свет, тень Сакуры, гул приближающихся тварей из туннеля, — замерло, стало фоном. А где-то глубоко-глубоко внутри, в заброшенных уголках того, что когда-то было душой, медленно тлели давно похороненные воспоминания. Те драгоценные сердцу моменты: смех, бессмысленные споры, тихие разговоры у свечей... ощущение, что ты не один. Они должны были давно исчезнуть, стереться под тяжестью лет и боли… но всё ещё упрямо жили. Они были бледными, как выцветшие фотографии, но от того не менее болезненными. Они беспощадно бередили душевные раны, которые он заливал холодом и ненавистью, но которые так и не зарубцевались до конца. Прошлое, что он так отчаянно пытался забыть и выжечь из себя калёным железом, до сих пор держалось мёртвой хваткой и не желало исчезать. Оно цеплялось острыми когтями за его подкорку, шепталось в тишине между ударами сердца, напоминало о цене, которую он уже заплатил, и о той, которую только собирался заплатить. Послышался усталый и невероятно одинокий вдох. Звук принятия. Не смирения, а признания неотвратимости. Жребий уже брошен. Его окровавленная рука уже потянулась не к ней, а к спасению для одного. Мысль, холодная и окончательная, уже оформилась в сознании. Сделанного уже не вернуть. Те шаги, что привели его сюда, те поступки, что отдалили его от человека, которым он когда-то был — они были необратимы. Как старая трещина в стекле. Выбранный путь не изменить. Он выбрал его давно, когда впервые пожертвовал частью себя ради силы, ради выживания, ради цели. Этот путь вёл вперёд, через трупы и предательства, и повернуть назад было равносильно смерти. Конечная цель оправдывала любые средства, любые поступки и любые жертвы. Это был его закон, его кредо, рожденное в огне и одиночестве. Подлые интриги, тайные заговоры и вероломные предательства… всё, что он делал до этого и что собирался сделать в недалёком будущем, — всё это, в конечном итоге, должно было привести к одной-единственной и желанной цели. Цели, ради которой можно было оставить спящую вампиршу в подземной ловушке. Ради которой можно было стать монстром в глазах того, кто всё ещё видел в нём человека. Вот только… Его холодный и отрешённый взгляд, уже готовый отвернуться, вновь упал на эту спящую дуреху. На эту подросшую оторву, черты лица которой за годы стали в разы милее, острее, краше, но и глубже — в них читалась тяжесть прожитого. Она изменилась. Выросла не только телом. Стала взрослее, сильнее, храбрее, хитрее и, без сомнения, безжалостнее. Вампирское воспитание ее нового мира сделали своё дело: исказили и отшлифовали то немногое, что сумело сохраниться в том ребёнке, которого он знал. Сделали её хладнокровным, проницательным и жестоким монстром, способным на вещи, о которых та девочка и помыслить не могла. Однако… в этом и был весь парадокс, вся невыносимая сложность Сакуры. Даже под натиском вампирской бесчеловечности и жестокости, под давлением древней крови и законов чужого вида, она сумела сохранить в себе что-то светлое, тёплое и доброе. То, что цеплялось за жизнь с упрямством, достойным лучшего применения. То, что обычно умирает в первую очередь в таких, как они. То, что некогда умерло и в нём самом. Тот самый осколок, который она, глупая, всё ещё носила в себе, как драгоценность, и который он похоронил давно и сознательно, чтобы не мешал идти вперёд. «Цель оправдывает любые средства», — так его учили. Вбивали в сознание, выжигали на душе. И даже самые близкие тебе люди — это всего лишь расходные материалы, пешки и удобные марионетки, которыми можно и нужно пользоваться. А в случае чего — без колебаний жертвовать. Это был закон выживания в мире, где слабость равна смерти, а сентименты — самоубийству. И этот случай не был исключением. Холодная и безупречная логика кричала, что это идеальный момент. Отвлечь тварей её телом, выиграть секунды и выбраться самому. Всё сходилось. Он стоял в шаге от того, чтобы претворить эту безжалостную доктрину в жизнь ещё раз. Но… Сердце вновь пропустило болезненный удар. Физический, тупой толчок где-то за грудиной, от которого перехватило дыхание. Это был не голос совести — совести у него уже не осталось. Это было что-то иное. Призрак того самого осколка, который, казалось, был уже мёртв. Отголосок того, что умерло в нём, но, видимо, так и не исчезло до конца, а лишь заснуло, и теперь его будоражил этот немой укор в виде её беззащитного лица. Это было невыносимо. Слабость. Уязвимость. То, что могло убить его сейчас, в этот самый миг, если он даст ей волю. Он стоял, разрываемый на части: между железной логикой выживания и этим немым, архаичным всплеском чего-то, что он отказывался признавать. Между путем навверх, к свету и будущей цели, и пропастью вниз, в которую могло увлечь его это внезапное, безумное колебание. И время, его вечный враг, тикало, напоминая, что решение нужно принять сейчас. Пока твари не добрались до них. Пока шанс не ускользнул. Холодный и расчётливый разум упрямо твердил ему, нашептывая ледяной, безошибочной логикой. С этим «балластом» ему не выжить. Ранее её присутствие ещё можно было списать на полезность — её сила, её статус, её знания. Но теперь… от неё не было никакой пользы. Только обуза. Ненужный, тяжёлый балласт, который медленно, но верно тянет вниз, прямо в объятия смерти. В конце концов, нельзя было выбраться из подобной западни с девчонкой на руках. Скованный постоянной необходимостью защищать её, прикрывать, тащить, Юичиро сильно рисковал в любом сценарии. Во время побега — он медленнее, неповоротливее. Во время прямого боя — у него связана одна рука, его движения предсказуемы. Твари не побрезгуют воспользоваться этим. Они уже пробовали, и это едва не закончилось трагедией. Это было ещё одним, железным аргументом: вместе с Сакурой он обречён на верную смерть. Самое правильное и верное сейчас — это бросить её. Избавиться от всех тех тёплых чувств и драгоценных воспоминаний, что некогда связывали их крепкой, но такой хрупкой нитью. Отбросить их, как ненужный хлам. И хладнокровно использовать то, что осталось — её тело и её жизнь. Сделать из неё живую приманку. Отвлечь тварей на наживку, пока он будет пробиваться к выходу или готовить следующий удар. Она выиграет для него столь драгоценные секунды, а может, даже минуты. В подобном случае, его шансы на успех многократно возрастут… Это была простая математика выживания. Один шанс из ста с ней. Пятьдесят на пятьдесят — без неё. Верно… Разум вновь и вновь подталкивал его к этому бесчеловечному, но столь логичному поступку. Ведь оно — единственно правильное решение в данной ситуации… Любая эмоция, любая привязанность здесь — слабость. А слабость в этом мире карается смертью. Она всего лишь очередная жертва ради его цели… как и многие другие до этого. Солдаты, которых он отправлял на верную гибель в миссиях. Противники, которых стирал с лица земли. Те, чьи жизни стали разменной монетой в его большой игре. Чем она лучше? Чем её жизнь ценнее? Тем, что когда-то они смеялись вместе? Это было детство. Слабость. А сейчас, — здесь и сейчас, — правила диктовала железная необходимость выжить любой ценой. Его взгляд, лишённый всякого тепла, скользнул по её бледному, беззащитному телу. Левая рука всё ещё сжимала копье. Правая, едва зажившая, дрожала от напряжения. Твари были уже близко — он слышал их приглушённое рычание где-то в туннеле позади. Время кончалось. Решение нужно было принять сейчас. И разум уже знал ответ. Он всегда знал. Оставалось только подчиниться или… найти в себе что-то ещё. Что-то глупое, иррациональное и опасное. Что-то, что могло бы перекричать этот ледяной шёпот и заставить сделать неправильный, безумный, но все еще человечный выбор. Небольшое, резкое движение плечом — и тело Сакуры безмятежно скатилось с него, обрушившись на холодный, влажный пол с глухим, но тихим шлепком. Звук падения едва слышно отразился от стен эхом и исчез, поглощённый глухой тишиной помещения. Но даже после неожиданно-жёсткого удара о бетон, эта дуреха так и не очнулась. Только слегка простонала, — тихо, почти неслышно, — и тут же затихла, обмякнув ещё больше, будто ничего и не произошло. Её бессознательное состояние было глубоким и беспробудным, будто её сознание упрямо отказывалось возвращаться в этот ад. Холодный и пустой взгляд Юичиро, лишённый теперь даже отблеска внутренней борьбы, вновь устремился наверх. Туда, где пробивались тусклые лучи дневного света. Они были упрямыми, все еще не сдающимися тьме. Но всё ещё такими слабыми, такими блеклыми, будто сама надежда в этом месте выцвела и истощилась. Оставалось сделать всего-навсего один единственный шаг. И долгожданная свобода от этой ловушки, от этой ноши, от этой слабости, что зовётся привязанностью, наконец-то окажется в его руках. Он снова будет один. Снова продолжит идти по своему выбранному, тернистому пути, оставляя всех далеко позади. Снова холодный расчёт и безжалостный подход, не оставляющий ни шансов врагам, ни места для близких, для союзников, для уязвимости. «Так будет лучше для всех», — упрямо, почти яростно уверял он себя, в который раз заглушая тихий, назойливый голос где-то в глубине. Так будет лучше для него… Он глубоко вдохнул запах сырости, пыли и… чего-то ещё. Может, собственной измены? Пальцы сжали рукоять древка копья до противного хруста. Он поднял голову, оценивая расстояние до выхода. Теперь — только вперёд. Только наверх. Только выжить. Юичиро сделал первый шаг в сторону груды мусора, что могла стать ему ступенькой. Шаг от того, что лежало на полу. Шаг к одиночеству, которое он так хорошо знал и которое было его единственным, верным спутником все эти долгие мучительные годы. Мир сузился до этой вертикальной цели. Всё остальное, — шум, прошлое и слабость, — должно было остаться здесь, внизу.