Добро пожаловать в Горгород

Душный воздух покрывает голую кожу липкой плёнкой. Германн понимает, что ему не заснуть, но продолжает неподвижно лежать, вслушиваясь в чужое размеренное дыхание. Заманчиво списать всё на нервы, вот только он совершенно спокоен. Слишком спокоен. Город за окнами притворяется спящим – шума мегаполиса не слышно, если специально не вслушиваться. Германн закрывает глаза, оставляя в покое белый потолок, и растворяется в ощущениях. Где-то вдалеке проносится автомобиль, за ним другой. Где-то в центре шумно гуляет подвыпившая молодёжь, он почти видит их раскрасневшиеся лица и лёгкую походку. Спит в подворотне грязная бездомная собака. Он чувствует запах её свалявшейся шерсти и холодный мокрый нос под своими пальцами. Германн слишком хорошо знает этот город, чтобы призывать на помощь воображение. Он обещает себе встать через минуту, но Ньют ворочается во сне и, не просыпаясь, тянется к нему, прижимаясь ближе. Готтлиб невольно улыбается себе под нос, накрывая веснушчатое плечо одеялом. Желание прикоснуться в ответ вспыхивает на подкорке сигнальным огнём, но он держится, даже когда чужая рука опускается к паху. В любую другую ночь он бы с головой и лёгким сердцем отдался этому чувству, безнадёжно затерянный в отношениях и в отношении ощущений. Этой ночью он не может не думать о том, как на другой стороне улицы от веселящейся молодёжи рыскают люди, одетые полностью в чёрное и смердящие на таком уровне, какого никогда не достичь ни одной дворняге. Германн знает, что его место там, в их мёртвой хватке, задыхающимся чужими амбициями, подавляемым весом влияния избранных мира сего, города сего. Германн смотрит на расслабленное лицо Ньюта и понимает, что медлить больше нельзя. И всё же прежде, чем сесть за стол, он отходит к окну, наблюдая за уже светлеющим небом. Вместо приветствия нового дня он закрывает глаза, массирует пальцами переносицу и тихо выдыхает, переносясь мыслями в недавнее прошлое. Месяц назад Утро начинается в лучшем случае в полдень. Германн глухо стонет и с трудом обрабатывает те крохи информации, что начинают поступать в гудящую голову. Раздражители, атакующие беззащитное, беспомощное тело. Самым ярким и ненавистным из них сейчас является даже не свет, пробивающийся сквозь жалюзи, угрожая выжечь глаза или, во всяком случае, убить всякое желание их открывать. Что действительно заставляет болезненно морщиться, так это размеренный неумолимый писк автоответчика, извещающий о новом сообщении. Мысль о том, кто может нуждаться в нём уже в первой половине дня самочувствие только усугубляет, зато помогает избавиться от последних остатков сна. Уже что-то. Путь до журнального столика, где затаилась игрушка дьявола, занимает больше времени, чем должно, но Германн не испытывает чувство стыда, сворачивая по дороге в ванную, где пытается привести себя в относительно приемлемый вид, а затем на кухню, где кофе напоминает ему о жизни, вселенной и всём остальном. На этом достойные оправдания заканчиваются, а вместе с ними и необходимость терпеть нескончаемый писк. Опустившись (или скорее рухнув) на диван, Германн нажимает кнопку прослушивания. – Германн, доброе утро, это Ванесса, – мелодичный голос заполняет гостиную, и Готтлиб рисует в воображении нахмуренное лицо бывшей фрау Готтлиб, что совершенно не мешает ей улыбаться и звучать почти вкрадчиво. Без подобного таланта быть литературным агентом, во всяком случае хорошим, невозможно. В случае Германна требуются задатки скорее укротителя. – Милый, пожалуйста, скажи, что у тебя есть что-то для меня. Рукопись сдавать через месяц, – он закрывает глаза и откидывается на спинку дивана, понимая, что она права, но легче от этого не становится. – Есть ещё кое-что... Не уверена, станет ли это чем-то серьёзным... вчера мне позвонил какой-то сумасшедший фанат. Высказал всё, что думает о тебе. Понятия не имею, как у него оказался мой номер телефона, но я опасаюсь, что он и до тебя может добраться. И повезёт, если только по телефону. Будь осторожен, хорошо?.. На этом сообщение заканчивается, но Германн ещё сидит какое-то время неподвижно, собираясь с мыслями и переваривая услышанное. Возможно, ему стоит перезвонить Ванессе и поговорить с ней по-человечески, но их отношения уже давно приобрели характер односторонних, а с недавних пор и вовсе ограничились голосовыми посланиями с её стороны и обещанными работами с его. Он верит, что она искренне всё ещё переживает за него, однако теперь у неё есть заботы поважнее, чем нянчиться с бывшим мужем, да и он может о себе позаботиться, тем более если проблема ограничится гневными звонками. Возможно, именно это ему сейчас и нужно. Искра, высеченная об камень, сулит пламя, какими бы ни были первоначальные намерения. По хорошему счёту ему стоит сесть за рукопись прямо сейчас, хотя бы сегодня, иначе придётся торговаться со временем, а для этого язык не подвешен ни у него, ни даже у его бывшей жены, которая едва ли станет прикрывать его в этом случае. По дороге к кабинету, где его ждут письменный стол и девственно чистая тетрадь, он машинально сворачивает в спальню, в которой на автомате одевается и по заданной траектории направляется к входной двери, минуя злосчастную дверь игнорируемой комнаты. Рефлекс гонит его вниз по улице, прочь от дома, работы и ответственности. Он отдаёт себе отчёт в том, насколько это не в его характере, и успокаивает себя цепочкой логических умозаключений, берущей своё начало у бессмысленности игры в гляделки с бумагой и доходящей до поиска вдохновения где-то за пределами холостяцкой берлоги. В городе действительно есть на что посмотреть. Германн направляется в сторону центра, потому что на окраинах стоит такой гул, что едва ли можно услышать даже собственные мысли. На окраинах города идёт полномасштабная стройка, не прекращающаяся ни на день. Одна смена за другой. Это работа, стабильный доход, и во времена войны, в существование врага на которой верится с трудом до тех самых пор, пока не поступают первые репортажи с места событий, от которых кровь стынет в жилах даже у самых ярых скептиков, нет ничего важнее для людей, живущих и выживающих в тылу. И всё же Германну не до огромной стены, которая защитит их город от всех внешних напастей, вплоть до имеющих инопланетное происхождение. Его манит гул иного рода: шуршание шин по асфальту снующих автомобилей, незатейливый мотив, доносящийся из приоткрытой двери ближайшего кафе. Посетителей практически нет, во всяком случае на летней террасе, но это по привычке можно списать на праздную ленность горожан, проводящих львиную долю долгожданных выходных в своих постелях. Германн знает, что это обман, знает, что люди просто не могут себе позволить и не видят необходимости в подобных тратах. И тем не менее упрямо идёт дальше, взгляд ищет то, на чём можно зацепиться. Что угодно, достойное упоминания и запечатления. На центральной площади, плавящейся под прямыми солнечными лучами, ожидаемое скопление людей, увешанных сумками и рюкзаками и бесцельно кружащих на собственных орбитах. Туристов Германн не любит. На самом деле эти люди ими и не являются, это перебежчики, которые только делают вид, что изучает местную архитектуру и достопримечательности. На самом деле всё, что им нужно – убедиться в безопасности этого города, где они смогут остаться и стать полноценными беженцами. Дело не в том, что Германну не жаль, это не так, но ему претит мысль о необходимости притворяться, чтобы получить заслуженную безопасность. Каждый раз хочется подойти и сказать им, что всё в порядке, что они могут остаться, что нет смысла притворяться, будто их интересует что-то в сувенирной лавке, когда на самом деле взгляды устремлены на ближайший продовольственный магазин, где пока всегда можно найти продукты питания. Но каждый раз он останавливает себя, напоминая, что это не его дело, что этим должны заниматься социальные службы, а не один сердобольный горожанин, который будет целыми днями ходить по городу и вылавливать несчастных, точно бродячих собак и бездомных кошек. У него есть свои заботы. Горгород гостеприимен и примет каждого, кто захочет остаться, и даже тех, кто в своё время его покинул и в конце концов решил вернуться. В бесплодных поисках проходит три часа, и Готтлиб со смесью разочарования и облегчения поворачивает домой. Один день ничего не решит, – уверяет он себя. Ритуал повторится завтра, и на следующий день после него, пока не будет достигнут желаемый результат. А сегодня ещё нужно заявиться на званый ужин, где он желанный и почётный гость, как иначе. У него есть влиятельные почитатели, и отец, к счастью, не имеет к ним никакого отношения. Германн добился успеха сам, своей работой, своими словами. Фамилия Готтлибов открывает в этом городе все двери, отпирает все замки, но он с чистой совестью и нетронутым достоинством может сказать, что никогда не пользовался своей прерогативой по рождению. Он сам себя создал, и будь отец хоть трижды мэром, ему этого не отнять.