Добро пожаловать в Горгород

На второй неделе их совместного существования Германн начинает отмечать некоторые перемены, которые невозможно оценить однозначно. Для начала Ньют всё-таки начинает носить какую-то одежду. В основном рубашки Германна, но он всё равно считает это маленькой победой. Затем следуют осознанные беседы, длящиеся больше пяти минут и не всегда сводящиеся к сексу. Ньют не особо охотно отвечает на большинство вопросов, но какие-то моменты всё же проясняются. Фамилия: Гайзлер. Воспитан отцом и дядей, с матерью контакт не поддерживает. Девственность потерял в пятнадцать лет (Германн не спрашивал, но Ньют всё равно решил, что это стоит упоминания). О настоящем он распространяется не так охотно, большинство ответов сводится к обещаниям рассказать позже. Германну остаётся только пойти навстречу и предложить выйти в город поужинать. Ньют интересуется, стоит ли ему гладить своё лучшее коктейльное платье, и в итоге они сходятся на том, чтобы заказать китайской еды на вынос. Германн смотрит на коробку с лапшой со смесью недовольства и скептицизма, за что получает палочками, перемазанными пряным соусом, по носу. Мальчишку даже не надо просить, он сам с готовностью слизывает крупную каплю, а потом и вовсе усаживается на бёдра Германна, покрывая поцелуями всё лицо, пока тот не сдаётся, с плохо скрываемым смехом соглашаясь на реконструкцию сцены из “Леди и Бродяги”. Наконец, дело доходит до выхода на улицу. Совместного и продолжительного. В центр Ньют идти отказывается. – У меня есть идея получше, – говорит он, утягивая Германна за руку, но в голосе его при этом нет ни тени веселья. Спустя каких-то сорок минут начинают назревать первые подозрения, не предвещающие ничего хорошего. – Мы идём на фавелу? – Германн не слышит в собственном голосе ни удивления, ни страха. Хороший знак. – Ну, ты же хотел узнать меня получше. Пусть мой дом расскажет за меня, – Ньют улыбается, но улыбка эта похожа на оскал и лучше с ней не связываться. Хотя, наверное, сейчас – последний шанс, потому что потом может стать поздно. – Я не думаю, что это хорошая идея, – звучит слабо, он практически мямлит. Жалкое зрелище. Ньют мгновенно останавливается и не столько отпускает, сколько отбрасывает чужую руку. – Теперь ты так заговорил? Приключение не включает в программу развлекание твоего члена и ты снова в кусты? – Не мог бы ты не кричать? Окружающим совсем не обязательно… – Боишься, что донесут папочке и он не одобрит твой выбор? Блять, чувак, мне тебя почти жаль. Его бьёт крупная дрожь, и с этим надо что-то делать. Буквально каждый угол подсознания сигнализирует о том, что это обернётся полной катастрофой и обратного пути не будет. Для него, Германна Готтлиба, вселенная не предусмотрела понятия “простой прогулки” в самое сердце нищей части города. Той его части, которую он когда-то так яростно защищал и освещал в своих произведениях. Той его части, от которой он отвернулся годы назад и предпочёл забыть. – Нет. Я пойду. – Если это только из-за того, что я сказал, то… – Нет, не из-за этого, – Германн отрицательно качает головой. Они оба выглядят растерянными, отражая друг друга и наблюдая себя со стороны. – Тогда зачем? – Ньют подходит ближе и внимательно смотрит ему в глаза. Сейчас он не просто не выглядит на свой возраст, но и словно весь преображается, становясь кем-то другим. Играть с таким в игры бессмысленно. Он не простит такого отношения к себе. – Я хочу вспомнить. – Возможно, ты всё же не так безнадёжен, как я думал, – усмехается парень, качая головой. Германну кажется, что нет, он гораздо хуже. Чем дольше они идут, тем отчётливее меняется пейзаж. Сказать, где чётко проходит граница между гетто и остальной частью города, могут, разве что, только жители этого района. Германн предпочитает держать вопрос при себе. Побывав здесь всего один раз, отпечатанная в памяти картина остаётся в ней навсегда. В своё время он практически жил здесь, каждый день обходя улицы, где и дорог толком нет, только размытый дождями грунт, пестрящий ямами и рытвинами. Ездить по таким дорогам невозможно, но общественный транспорт здесь и не ходит, а обладателей автомобилей можно пересчитать по пальцам. Они проходят мимо домов, некоторые из которых представляют собой деревянные бараки, другие и вовсе составлены из строительных контейнеров. Он был в одном из таких, попав по совершенной случайности, но тогда это ощущалось как нечто необходимое. Кухня, спальня и таз с водой в одном прямоугольном помещении. Сейчас это навевает тоску. Сейчас нельзя не вспомнить трёхэтажный особняк в центре Горгорода, в котором он был две недели назад. Людей, которые напиваются каждые выходные до беспамятства, пока другие возводят крепость, позволяя себе сон в четыре часа, только бы прокормить себя и свою семью. Германну хочется развернуться и уйти, больше никогда не возвращаясь в это место. Но он смотрит на Ньюта, в котором сейчас нет ничего от того мальчишки, которого он встретил в предрассветном переулке. О нём всё ещё хочется позаботиться, но Германн не знает как. Всё, на что он способен – писать, но словами не накормишь всех обездоленных. – Ты можешь подарить им надежду. Напомнить, чего они на самом деле заслуживают, – будто читая его мысли, говорит Ньют. Он смотрит перед собой, видимо, не готовый столкнуться с новым отказом. От бессилия хочется выть и рвать на себе волосы, но это непозволительная роскошь. Не выходить за рамки приличия его учили с ранних лет всеми доступными средствами. О том, какими средствами располагает несменяемый мэр, говорить не приходится. – Твой звонок… – вкрадчиво начинает Германн, заглядывая в чужое лицо, но Ньют только качает головой, ускоряя шаг. – Всё должно было быть не так. – Но ты хотел этого? Чтобы я поднял людей на восстание? – Оно уже здесь, Гермс, – Ньют вскидывает руки, обводя ими жалкое подобие улицы, домов и достойной жизни. – С тобой у нас больше шансов. С тобой история Горгорода не умрёт и послужит уроком для других. На стороне Большого Брата могут быть такие суммы денег, какие нам даже не представить, армада преданных псов и паутина по всему городу, но мы хотим вернуть себе то, что наше по праву. Ты знаешь лучшие слова, чтобы сказать об этом. – Тебе не кажется, что ты переоцениваешь мои возможности? – Мне кажется, что ты снизил планку требовательности к себе и тому, что ты пишешь. И не я один вижу в тебе потенциал. Германну очень хочется спросить про других, узнать больше о движении и как тесно оно связано с тем, кем они стали, с их близостью. Однако риск получить удар поддых, нож в спину и пулю в затылок слишком велик. Он готов поверить самой очевидной лжи, только бы это не заканчивалось. Вопрос не в сексе, вопрос в возможности ощущать чужую жизнь так близко и полно, как свою собственную. Германну хочется жить, даже если у Ньюта на него свои планы. Постепенно ряды домов редеют, расстояние между отдельными перекошенными постройками увеличивается, а вскоре и вовсе попадаются дома, стоящие особняком. С приростом беженцев скоро и на этих пустырях всё будет застроено дешёвыми хлипкими лачугами, возводимыми разве что не из картонных коробок (хотя Германн готов поклясться, что пару раз видел что-то такое). Дорога превращается в перелопаченную землю, кое-где мелькают небольшие огороды со скудным посевом. Доносится запах навоза, но домашнего скота поблизости не видно. Только такой большой мегаполис как Горгород может быть таким разношёрстным. Наконец, Ньют останавливается, и Германн оглядывается по сторонам, ища подтверждение своим догадкам. Стена маячит справа, идти до неё ещё час, не меньше, но, видимо, в этом нет необходимости. Солнце клонится к горизонту, что грозит им возвращением домой за полночь. – Видишь ли ты тоже, что и я? – Гайзлер закуривает, выглядя ещё более отрешённым, чем прежде. Германну хочется стать телепатом или быть достаточно проницательным, чтобы осознать и согласиться. Соври он сейчас, и Ньют от души плюнет ему в лицо, бросив прямо тут. Уже сегодня, спустя пятнадцать дней, Германн понимает, что не переживёт этого. Аркан на шее слишком мил. – Пустая трата времени и ресурсов? – Хорошая попытка. Смотри ещё. Он смотрит, честное слово, но не видит. Мысли мечутся спутанным роем, и ни одна из них не достойна внимания. От досады горло сжимает спазмом. Наконец, он отводит взгляд от Стены, озирается по сторонам, и находит то, что может быть ответом. – Дома? – Десять очков в твою пользу, Гермс. Впереди, на расстоянии нескольких километров, всё ещё можно различить жилые постройки, хотя для этого приходится как следует напрячь зрение. – Если грёбаная Стена будет закончена, эти и сотни других бедолаг будут обречены. В решающий час всем просто не найдётся места по эту сторону. – Ты говоришь “если”, как будто веришь, что это можно остановить… – Блять, Германн, твою мать! – Ньют отбрасывает недокуренную сигарету и хватает его за плечи, как следует встряхнув. – Чувак, очнись же ты наконец! Никто не говорит, что нам нужен избранный, грёбаный Иисус с карающей дланью! Все вместе мы сможем, говорю тебе. Мы справимся без твоей задницы, но разве, – Ньют облизывает нижнюю губу, выглядя почти растерянным. – Разве тебе не хочется принять участие? Стать частью этого? Дать отпор, которого ты когда-то искал? Потому что это твой час. Люди услышат. Они поверят тебе, вот увидишь. Германн не знает что сказать, слов слишком много и не все они подходят. Он понимает, что, если даст согласие, это станет точкой невозврата. Он не в силах отвести взгляд, безнадёжно пропащий в зелени глаз напротив. Этот шумный непредсказуемый опасный мальчишка сведёт его в могилу или ещё куда похуже. И такой шанс выпадает раз на десять жизней. – Хорошо, – выдыхает он жмурясь. – Хорошо, я пойду с тобой. Прежде, чем он успевает сказать что-то ещё, Ньют целует его так отчаянно, будто уже прощается.