Добро пожаловать в Горгород

– Германн, милый, почему каждый раз ты заставляешь меня отчитывать тебя как малое дитя? Поверь, мне это нравится не больше твоего… Германн вздрагивает и мгновенно просыпается. Ноющая боль во всём теле свидетельствует о том, что он провёл всю ночь на диване, так и не найдя в себе сил добраться до спальни. Улёгшийся на него сверху Ньют недовольно бурчит во сне и ёрзает, устраиваясь удобнее. Прислушиваясь к собственным ощущениям, Германн с облегчением обнаруживает, что они точно не заснули во время секса, хотя, вероятнее всего, сразу же после, поскольку голую кожу неприятно стягивает нечто, похожее на засохшую сперму. – ...знаешь ли, я всё ещё надеюсь, что ты возьмёшь трубку и мы поговорим как нормальные люди. Ты ведь не станешь поднимать меня на смех за мою наивность… Дотянуться рукой не получится. Он мог бы, если бы приложил усилие, но это раннее ленивое утро и тёплое тело так близко, кожа к коже, что он не готов расстаться с этим. Придётся дослушивать до конца сейчас и верить в то, что он об этом не пожалеет. – И мне бы не хотелось лезть не в своё дело, но тот парень, с которым тебя недавно видели… – Чертовски горяч и обладатель шикарной задницы? – голос Ньюта у самого уха ловит врасплох, как и дьявольская улыбка, украшающая губы. Как нельзя кстати раздаются помехи, и Германн вскакивает, поднимая трубку прежде, чем произойдёт нечто непоправимое. Ноющая от резких движений шея с ним в корне не согласна. – Будь осторожен, ладно? – Ванесса слишком умна, чтобы не понять. Именно поэтому она продолжает как ни в чём не бывало. Германн перед ней в таком долгу, который ему никогда не оплатить. – Если вдруг он поведёт тебя на фавелу… – Мы уже. Воцаряющееся напряжение звучит из трубки и из-за спины. Ньют слишком любопытный, чтобы притворяться тактичным. – К Гуру, надо полагать, тоже собираетесь? Не мне указывать что тебе делать, но… Не принимай всё сразу на веру. Хочется напомнить о том, что они знакомы уже десять лет, и едва ли он мог создать у неё впечатление доверчивого слепца, однако Германн сдерживает себя, помня, что Ньют рядом, уткнулся носом ему в загривок и внимательно слушает. Если Ванесса уже знает о нём что-то, то с обратным знакомством лучше повременить. Дело не в ревности, дело в темах, которых он всё ещё не хочет касаться. Рана свежа спустя годы. Не дождавшись ответа, Ванесса скомкано прощается и кладёт трубку. Ньют, к этому времени принявшийся выцеловывать Германну шею, кладёт голову на плечо, вглядываясь в его лицо. К сожалению, тому нечего сказать. У него есть один вопрос, главенствующий над другими и здравым смыслом. – Вашего лидера правда зовут Гуру? Ньют щекотно фыркает ему в шею, обхватывая руками поперёк груди. Если вдруг задумает бороться (подобные потуги уже наблюдались, сколько бы Германн ни делал безуспешных попыток отговорить от идеи или, на худой конец, притвориться спящим), шансы у них примерно одинаковые. Подобное необоснованное ребячество позволяет выпускать пар не хуже совокуплений (за такую формулировку Ньют начал смеяться прямо под ним, растянув процесс на добрых пятнадцать минут). Но нет, Германн ошибся, и руки были только частью плана по осьминожьим объятиям. Ньют закидывает на него ноги и трётся об спину с недвусмысленными намерениями. Ненасытное чудище. – Нет, никто его так не зовет, разве что за спиной. Он у нас ходячая городская байка, вот и придумывают всякое. – И ты познакомишь меня с ним? – Германн заводит руку назад, зарываясь в чужую лохматую шевелюру. В ответ раздаётся лишь довольное урчание, но он вполне готов подождать. – Конечно. Как только он захочет встретиться с тобой. Развивать мысль или отвечать на дополнительные вопросы он явно не собирается, уже неспешно лаская Германна. Он целомудренно решает отложить разговор, и это последний акт целомудрия, совершённый ими за день. На следующее утро Германн просыпается от аромата свежесваренного кофе и в собственной постели. На нём обнаруживаются футболка и пижамные штаны. Ни то, ни другое не задрано и не спущено. Германн живёт не первый день, чтобы ликовать преждевременно. – Ты что-то разбил? Он находит Ньюта на кухне, жарящим омлет. Это должно быть что-то масштаба поджога квартиры, но запаха гари не чувствуется. Только жареный бекон. – У нас разница в семь лет, а не в двадцать четыре, – Ньют насмешливо морщит нос, не отвлекаясь от готовки. Германн почти давится кофе, когда обнаруживает на нём штаны. Подходящие слова не находятся. – Тогда в чём причина? Сегодня какой-то праздник? – Разве что твоей паранойи. В переводе с языка Ньюта это можно перевести как обещание рассказать позже. Вполне ожидаемо. Если новости плохие, то, по крайней мере, утро будет спасено. Ближе к полудню всё возвращается в привычное русло. Ньют снова в одной рубашке и хочет пиццу. Купиться на это легко, но Германн всё ещё держит вопросы в голове. Предчувствие чего-то важного и неизбежного витает в воздухе в ожидании, когда с губ сорвётся заветное “пора”. И Германн, оставаясь собой, был слишком любопытным, чтобы сомневаться. Знание в любом случае лучше, а уж он сможет решить, что с ним потом делать. Под вечер они устраиваются на диване с книгой. Спустя две страницы не поймать на себе внимательный, испытующий взгляд невозможно, и Германн покорно откладывает Мураками, чтобы Ньют мог поддаться вперёд и накрыть его губы своими, смотря в глаза всё также сосредоточено. Если это первое испытание, то он его пройдёт. Укладывания ладони на взъерошенный затылок, Германн и не думает отводить взгляд. В любом случае уже слишком поздно. Впервые за две недели раздаётся звук, похожий на сигнал уведомления. Германн мобильного из принципа не держит, так что он может принадлежать только Ньюту. Он разрывает поцелуй и виновато улыбается, ведя большим пальцем по нижней губе Германна. – Собирайся. Горгороду не стать четвёртым Римом, он стоит на одной горе, но её внушительность вполне окупает необходимое впечатление, откуда ни взгляни. Большая часть города, впрочем, находится у подножия, и с пришествием кайдзю это имеет решающее значение – не только Стена, плод человеческого труда, но и сама природа позаботится о своих чадах. Кого-то ждёт спасение, кого-то – быстрая и безболезненная кончина. Каждому по мере их просьб. У самого начала подъёма располагаются районы, по благоприятности ничуть не лучше фавел с окраин, разве что с другим уклоном. Историй про злачные места, которых не найти ни на одной карте, улицы, у которых нет названий, и дома, годящиеся для сноса с первых дней своего существования. Даже в самые бунтарские годы своей жизни Германн не совал сюда свой нос, чувствуя себя неуютно только при одном упоминании подножия горы. Отец его опасений не разделял, наверняка и дела свои вёл, других причин для такого благодушия быть просто не может. И от этого легче не становилось. В том, что сегодня их путь лежит в эти тёмные воды, Германн уверен с вероятностью в девяносто процентов. Другого объяснения такой долгой подготовке быть не может. И пока Ньют держит его за руку (– Чтобы не потеряться, – с видом знатока объявляет парень), он может быть относительно спокоен. Хотя бы в том, что в любую передрягу попадут они оба. Желание спросить про Гуру зудит на кончике языка, но он терпеливо молчит, осознавая опрометчивость этой идеи. Они продвигаются по извитым улицам в плотной толпе, и посторонних ушей здесь хватает. Большинство, однако, выглядит совсем не так, как можно было ожидать. Никаких пушек наперевес, зубоскальства и нелепых костюмов в духе постапокалиптических фильмов. Опасность никогда не бывает настолько явной, чтобы лезть в глаза. Куда удобнее выжидать момента, когда жертва потеряет бдительность. Германн подобной ошибки совершать не собирается и крепче сжимает чужую ладонь, чувствуя себя нелепо и хорошо одновременно. Если кто-то из местных дельцов решит доложить отцу, то он может только вручить эфемерный флаг им в руки. Вопреки словам Ньюта, Германна беспокоило мнение отца едва ли не в самую последнюю очередь. Годы зависимости остались далеко позади и накрепко забыты. Во время всего пути Германн несколько раз явственно чувствует прикосновения ко всем карманам брюк и даже к нагрудному на рубашке, отчего предостережение Ньюта не брать с собой никаких денег, а ключи от квартиры отдать ему, в полной мере себя оправдывает. Исключая прохожих вроде них самих или местных предпринимателей, весь вид которых кричит о роде их деятельности, большая часть людей в толпе и высовывающихся из домов выглядят голодными. Других слов для их описания не находится. – Пришли, – останавливаясь, к счастью, Ньют не отпускает его руки, но и ободряющей улыбки от него ждать не приходится. Он выглядит как человек, который пришёл к себе домой. Этого оказывается достаточно сверх меры, хотя едва ли можно сказать, чтобы им обоим было комфортно в одинаковых условиях. К удивлению Германна, они не единственные, кому лежит дорога в двухэтажный деревянный дом, выглядящий старше любого другого из тех, что они прошли. Казалось, краски он не знал в принципе. Количество окон доходило до абсурда, хотя количество, впрочем, уравновешивалось тем, что половина из них была заколочена или заклеена плёнкой. Свет, несмотря на поздний час, из уцелевших горел скудный, едва ли его источником могло служить электричество. “Лишь бы без кровавой Мэри обошлось”, – невесело думает про себя Германн, наконец, затягиваемый внутрь, вдоволь наглядевшись на наружное убранство. Его опасения подтвердились – единственным источником света служили свечи всевозможных размеров, заставляющих все свободные горизонтальные поверхности небольшой прихожей, включающей в себя три окна, перекошенную тумбу на трёх ножках и вполне приличный платяной шкаф. Возможность возгорания жильцов или не пугала, или воодушевляла. На полу вперемешку со свечками лежала обувь – зимняя и летняя, мужская и женская, мелькнули даже детские ботиночки, отчего у Германна волосы на затылке встали дыбом. – Тендо опять свою мелкую притащил, – посмеиваясь, прокомментировал Ньют, явно позабавленный реакцией. Не получив в ответ ожидаемого выпада, он отошёл к двери, ведущей в комнату, и открыл её в шутливом поклоне. Идти первым Германну категорически не хотелось, но особого выбора у него и не было. Они ещё успеют поцапаться в чужом доме. Переступая через порог, он на мгновение теряется, когда с пару десятков глаз в ту же секунду устремляют свой взгляд в его сторону. Он скользит по ним со всей призванной непринуждённостью, отмечая удивление, любопытство и чистое недоумение при виде него. Его не ждали, но словно сработала какая-то команда, общий инстинкт на всю группу, и вот он чувствует себя образцом на предметном стекле, в который разве что не тычут. Пока ещё. За телами людей и впотьмах (здесь обнаруживаются лампы, тогда что было в коридоре? ловкий трюк? шутка?) трудно различить мебель, но большинство определённо сидит за столом. И что-то в человеке, восседающим во главе, прямо напротив двери, заставляет Германна выпрямиться и разве что не отдать ему честь. Взгляд тёмных глаз нем и не отражает ничего, кроме внимания. Гуру выглядит именно так, как человек, которому бы подошло подобное прозвище без тени иронии. – Стэкер! Вот, видишь, привёл, в целости и сохранности, – Ньют выскакивает из-за его спины точно фокусник, довольный удавшимся представлением. – Благодарю, Ньютон, на тебя всегда можно положиться, – судя по неугасающей улыбки мальчишки, рискнуть послать своего предводителя на пресловутый хер он не решился. Весь вид и то, как держится мужчина, свидетельствует о смертельности подобного номера. – Добро пожаловать, Германн. Стэкер выглядит лет на пятьдесят и, судя по той части тела, которая нависает над столом, поддерживает себя в прекрасной форме. Даже одежда, которой явно не первый десяток, выглядит аккуратно и опрятно. Не делая ни одного лишнего движения, он поднимается из-за стола и коротко кивает в приветственном жесте. Германн понимает, что не сдвинулся с места, только когда на его плечо с мягким шлепком приземляется чужая рука. – Германн, здесь же живые люди, ты хоть поздоровайся. С трудом он останавливает тянущуюся к виску руку, не в силах отвести взгляда, и лишь кивает, надеясь, что никто не примет это за припадок. Большинство, впрочем, уже вернулось к своим разговорам, и напряжение заметно поубавилось. Рука с плеча пропадает, как только слышится детский смех и радостное “Ньют!”. В поле зрения влетает девчушка лет пяти, одетая в зелёное платье до колен, на котором красуются утята, гордо марширующие друг другу навстречу. При виде незнакомца она нисколько не теряется, с готовностью прыгая в подставленные для объятий руки. Убедившись, что ребёнку в ближайшие пять минут не грозит ничего страшнее щекотки, Германн продвигается к столу, за которым сидит разномастная компания, которую, на первый взгляд, ничего не может связывать. Если они возглавляют “организацию”, то это к лучшему. Пока он наблюдает за Ньютом и его подругой, Стэкер уже увлечённо что-то обсуждает с девушкой, сидящей от него по правую руку. Мудро решив не мешать, Германн растерянно замирает, не зная, куда ещё податься. – Эй, пацан, иди к нам! Он далеко не сразу понимает, что обращаются к нему. Кому угодно подойдёт подобное обращение, только не ему. Отыскав источник приглашения, впрочем, он быстро приходит к выводу, что лучше сразу сделать то, о чём его просят. По ту сторону стола на него с любопытством смотрят две пары глаз, и, чем ближе он к ним, тем больше ответного интереса пробуждается в нём. Из всех присутствующих разве что эту парочку можно было бы в чём-то заподозрить, поскольку весь их внешний вид навевает мысли то ли о контрабанде, то ли о принадлежности к какой-то группировке. Женщина с короткими волосами цвета платиновый блонд, привлекшая его внимание, устроила одну ногу в увесистом ботинке армейского образца на соседнем стуле. Возможно, ей так удобно, – уверяет себя Германн, стараясь не думать о варианте, где никто просто не решается сесть рядом. Мужчина, сидящий справа от неё, вызывал ещё больше вопросов и трепета. Обладая тем же цветом волос, он имел чёрную бороду и такой суровый взгляд из-под густых бровей, что ему даже необязательно что-то говорить. Парочка одета в одинаковые парки с мехом цвета хаки, придававшие им сходства с медведями. Отдельного упоминания также заслуживают перстни и кольца, украшающие все пальцы без исключения на одной руке и выглядящие увесисто. Они навевают мысли скорее о преемственности поколений, чем о высоком положении обладателей. Довершают картину три цепи, висящие на мощной шее мужчины. – Пишешь книжки, да? – растягивая алые губы в довольной улыбке, женщина убирает ногу со стула, жестом приглашая сесть. Германну остаётся лишь подчиниться. – Можно и так сказать, – пожимает он плечами, чувствуя себя неуютно под таким откровенным разглядыванием. – Меня звать Sasha, а это Lyoshka. Хотели мир посмотреть. После появления kaidzyatiny застряли тут. Нелегально зато весело, – с довольной ухмылкой заканчивает свою короткую историю блондинка. Её партнер лишь кивает в знак согласия. – А в посольство не пытались обратиться? У вас ведь наверняка остались документы на руках. – Были, да. Но мы их выкинули. Кому есть дело до бумажек и потеряшек? Германн задумчиво хмыкает. Действительно. Эмигрантов, вроде его новых знакомых, можно найти в любом большом городе, но чтобы настолько чудаковатых? – А наших кого-нибудь читал? Chehov? Pushkin? – Разумеется. Dostoevsky и Tolstoy, – фамилии даются с трудом, но он не был бы собой, если бы не справился, тем более что наградой ему служат одобрительные усмешки и похлопывания по спине, от которых он подаётся корпусом вперёд. – А как вы здесь оказались, если не секрет? Должен ведь быть какой-то выбор. – Почти да. Но мы здесь сразу не понравились. Много пить, много драться, – несмотря на габариты молчаливого “Лёшки”, Германн уже знал, что женщина задаст трёпку не хуже. – Мы много выигрывали. Карты, рулетка, хоть шахматы. Один раз много, очень много выиграли. Думали – заживём. Пришлось скрываться. Мэр не любит отдавать. – Вот уж точно, – бодро раздаётся над Германном, и тут же ему на плечи опускаются руки, на которых вперемешку с чётками и часами болтаются яркие самодельные фенечки. – Уже успел познакомиться с нашими русскими богатырями? Это Алексей и Александра Кайдановские. – Как тот советский актёр? Сталкер? После того, как он извиняется и поднимается из-за стола, вслед ему ещё какое-то время смотрят светлые глаза, светящиеся истинным уважением со смесью восхищения. – Я Тендо. Для чужих и для своих, – при рукопожатии звучит весёлый перезвон браслетов. – Приятно познакомиться. Так это ваша дочь? – взгляд ищет главный источник шума и находит Ньюта, усадившего девочку себе на плечи, приведя её этим в неподдельный восторг. – Да, это моя разбойница. Элис. Они с Гайзлером не разлей вода. – Разве это не опасно? – Да это она скорее его во что-то втянет… – Нет, я не об этом. Ей здесь ничего не угрожает? Тендо выглядит таким удивлённым, что Германн не может не чувствовать себя глупо. – А должно? У неё целая ватага нянек-волонтёров, так что недостатком внимания эта редиска не страдает. Германн не находится что ответить, наблюдая за окружающими. Никто из присутствующих не демонстрирует никакой агрессии, все разговоры ведутся в спокойных тонах, лишь изредка раздаётся смех в отдельных частях комнаты и из коридора, смежного с другими помещениями. Пока всё больше похоже на подпольный литературный кружок, разве что чаю с бисквитами не хватает. Германн продолжает искать подвох, ожидая, что вот-вот объявят первое правило бойцовского клуба. Большинство присутствующих во главе со Стэкером выглядят способными выйти из любой схватки победителями. От этого он чувствует себя ещё более неуместным. Как он, глядя этим людям в глаза, может гнать их на штурм крепостей, прячась за их спинами, спасаемый их жертвой? В конце концов, сейчас они, по крайней мере, в безопа… – Дорогие друзья и гости, – Стэкеру незачем повышать голос или повторять дважды – все разговоры мгновенно затихают и без этого. Всё внимание приковано к его статной фигуре, и Германн запоздало ловит себя на том, что задержал дыхание. Раздаются щелчки, и несколько ламп гаснет, оставляя свет только над выступающим. Эффектное начало. – Я рад видеть всех вас здесь этим вечером. Годы назад о подобном было трудно даже думать. Но сегодня, когда конец света рыскает по нашим улицам, ломится в наши дома, мы стали единым целым, большой семьёй. Никто из нас больше не будет одинок… Германн вздрагивает, когда к нему неожиданно прижимается что-то тёплое. Оно довольно дышит ему в шею и хитрую улыбку можно определить даже впотьмах. – Сегодня я отвечал за спецэффекты. Круто вышло, скажи? Пользуясь отсутствием видимости, Германн скользит губами по чужому виску в коротком поцелуе. Ньют мгновенно притихает, обвивая его руку своими. – ...многие из вас знают или, по крайней мере, слышали про “Переплетено”. Некоторые даже знают что об этом думают “непосвящённые”... Раздаётся несколько смешков. Германн кладёт ладонь поверх чужой. – Где Элис? – Спит наверху. Тендо пошёл её укладывать. – ...никакой эзотерики, дамы и господа, за ней вам дальше прямо по улице и налево. Я лишь хочу поделиться с вами своими мыслями, а что с ними делать - ваша воля… Германн слышит чирканье зажигалки и протягивает руку раньше, чем дым сигареты обрабатывается его обонянием. Всё встаёт на свои места после первой же затяжки. Приходится делать над собой огромное усилие, чтобы не закашляться. – Это же… – ...травка? Она, родимая. Здесь можно, за это не беспокойся. Подавить в себе возмущение сложнее, но он справляется и с этим. Причин для беспокойства дюжина навскидку, но дым в лёгких уже начал своё путешествие, остаётся держаться за Ньюта и собственное достоинство, которое категорически против идеи попросить добавки. Ньют достаточно умный, чтобы разгадать загадку с первого раза. – Вещи абсолютно разные и не имеющие никакой связи между собой на первый взгляд. Патент на лекарства, о котором человечество мечтало столетиями, и подпольный игорный бизнес, о котором знает каждый. Процветание стройки и радостные новости в СМИ. Оглянитесь вокруг, и вы обязательно увидите… После третьей затяжки Германн послушно открывает для себя что-то новое. Сначала это только разноцветные круги и всполохи. Постепенно они обретают очертания, он видит зелёные глаза и красные припухшие губы. Подрагивающее пламя свечи. Чёрные глаза, утаскивающие его в глубокие воды. В пучине его уже ждут. Огромный Кракен, морское чудище с пронзительным взглядом нечеловеческих глаз… – Поступайте в согласии с сердцем и разумом. У каждого поступка есть последствия. Нет человека и шага, который бы не имел значения. Иногда война заканчивается в одно мгновение, начавшись с пары строк. И ничто из этого не станет правдой, пока вы не примете решение. Перед Германном плывёт вся комната, веснушчатая рука забирается под его рубашку, но он всё равно ловит на себе взгляд, впивающийся в кожу крючьями. И, не задумываясь, кивает. – Прости, как ещё раз? Поли… Полиглот? Ньют заливается смехом над самым ухом: – Полигон! Как Вам такое, Ларс Готтлиб?!.. А я Ньют, кстати. Ему очень хочется дать по заднице наотмашь, но на днях буквально на этом же диване они успели убедиться, что им это куда больше подходит в качестве прелюдии. – ...прошу прощения за это. Из трубки раздётся короткий вздох. – Германн, ты веришь, что я желаю тебе добра и ничего кроме добра? – Конечно. – Тогда не заставляй меня произносить “а я же говорила”. До сих пор ума не приложу, как ты умудрился попасть в самую гущу этого… С другой стороны, если ты снова пишешь… Ладно, оставим это на потом. Можешь оказать мне услугу? – По мере своих возможностей. – Мы с мужем хотели бы выбраться из дома, хотя бы на один вечер. Посидишь с Джейком? Он быстро засыпает, так что много сил у тебя не отнимет. И я хоть взгляну на тебя, а то эти звонки… – Я понимаю, Ванесса. – Тогда жду у себя завтра в семь. И лучше бы тебе появиться, иначе одной голосовой почтой не отделаешься!