Добро пожаловать в Горгород

Только когда за окном начинает светать и зависимость от искусственного освещения начинает сходить на нет, Германна настигает осознание, что он не спал всю ночь. В последнее время подобное начинает происходить с завидной регулярностью, так что он уже машинально встаёт из-за стола, давая себе и печатной машинке возможность передохнуть. Каждое движение отзывается хрустом в суставах, и он чувствует себя старой скрипучей мебелью. Обманчивое ощущение проходит после второго глотка свежего кофе (он не помнит как готовил его, но сейчас это последняя из возможных проблем), с кружкой можно даже тихо заглянуть в спальню, где его уже ждут. Вот это уже что-то новое. – Опять всю ночь не спал? – Ньют даже не пытается выглядеть по-настоящему сердитым. – Иди сюда и утешь меня, проснувшегося в пустой постели. И не смотри на меня так! Без тебя она мгновенно становится холодной и безжизненной. – Безжизненная постель? – с лёгкой усмешкой интересуется Германн, осторожно усаживаясь под бок Ньюта и предусмотрительно отставляя кружку на прикроватную тумбу, после чего его тут же утягивают в неторопливый поцелуй. – А что тебя не устраивает? Кровать – главная цитадель жизни, где она зарождается и набирается сил каждую ночь. Без неё мы всё ещё были бы дикарями. “Да ведь ты же главный дикарь в этой комнате, сколько бы ни пытался дать мне то, что, по-твоему, я ищу, а по мне так пропади оно пропадом!” Вслух вместо этого он только смеётся, что кому-то чтение Ремарка пошло на пользу. Первые такие ночи Ньют порывался не спать вместе с ним, но сам быстро понял, что подвиг этот не имеет никакого смысла. Пытаясь поддержать, Германн оценил трогательность порыва. Уже устроившись рядом с Ньютом (хотя со стороны они скорее представляют собой единое целое из тел и переплетающихся конечностей), Германн понимает, что сегодня случилось ещё кое-что особенное. И, как это бывает с по-настоящему важными вещами, он не осознал это сразу, осознание настигло его только сейчас, застав врасплох. – Я закончил, – шепчет он, едва шевеля губами, и Ньют мгновенно забирается сверху, пристально вглядываясь в его лицо в поисках подвоха или подтверждения. – Книга? Она готова? – кажется, он изумлён не меньше, хотя они оба знали, что к этому всё идёт. – Да, – Германн буквально выдыхает ответ и поднимает на Ньюта рассеянный взгляд. – Ты… ты хочешь… прочитать? И мгновенно получает за это шлепок по лицу. – Я прочитал бы, даже если бы ты попытался меня остановить. Буду первым, передай Ванессе мои извинения, тут ничего личного, честно. – Думаю, она поймёт, – Германн приходит в себя, и губы трогает смущённая улыбка. В любое другое утро Ньют выпил бы её без остатка, уничтожая в поцелуе, но сегодня есть дела поважнее. – Так ты принесёшь? Или мне довести тебя до сердечного приступа, разворошив твои рукописи? “Вот теперь Ньют звучит как Ньют”, – с удовольствием думает Германн, спихивая его с себя и уходя за кипой испещрённых словами листов, за каждое из которых ему не сносить головы. – Это может занять большую часть дня, – предупреждает он своего первого читателя, вручая ему бумажное оружие массового поражения. – Разве у нас были какие-то планы на сегодня? – урезонивают его в ответ, и Германн уходит в душ, оставляя Ньюта наедине со своим детищем. Германн обходит спальню стороной весь день, умудряясь найти себе занятие на большую часть времени, под вечер даже не пытаясь вспомнить, чем именно он занимался. Разумнее всего предположить, что он проспал в гостиной на диване или на любой другой доступной горизонтальной поверхности. В конце концов, этой игре должен прийти конец. Он не может игнорировать целую комнату в собственной квартире. Германн обнаруживает себя в коридоре на пороге в спальню в компании Ньюта, вышедшего навстречу. – Ты – наше самое верное оружие, – восхищённо шепчет Ньют, и Германну становится не по себе. От этого голоса, от потемневших глаз, от того, что он действительно внезапно перестаёт чувствовать себя человеком, теряет своё “я”, собирая свой новый образ в чужом отражении. Перед ним не тот Ньют, с которым он засыпает каждую ночь в одной постели, не тот, с которым за столь короткий по меркам Германна (и большинства людей) срок он пришёл в полное единение, даже не тот, кого он встретил в городе в предрассветный час. Перед ним – живое воплощение Голоса в трубке, и, если он сейчас расмеётся и скажет, что это детская сказка, которую Ньют так давно ждал, всё вернётся к самому началу, как будто не было ночных безмолвных откровений и утреннего тихого счастья. Германн вяло улыбается и кивает, но Ньют будто не видит этого, не замечает. Он переполнен энергией и уже спешит на кухню сделать им обоим кофе и омлет, притихший не в той манере, о которой не так давно мечтал Германн. “Бойтесь своих желаний”, – с невесёлой усмешкой думается ему, покуда он наблюдает за диковинным зверем, притаившимся в его доме. “Это ещё не самое опасное”, – уверяет себя Германн снова и снова. И оказывается прав. Ночью Ньют касается только его, при этом излучает столько удовольствия, будто ублажают его. “Нет”, – повторяет себе Германн снова и снова, пока его доводят до разрядки. – “Это будто преклонение перед вожделенным божеством. Приношение себя в жертву в угоду чужой милости” И вот это хуже всего. Отнести рукопись Пентекосту Германн хочет сам. Один. Не встретив возражения, он не чувствует себя победившим, ведь даже мало-мальского спора не было. Крепость капитулировала, будто её и не было вовсе. К подножью горы Германн подступает без тени опасений. У него нечего красть. До этого вечера кипой бумаги можно было развести отдельный костёр. По словам Ньюта книгой Германна можно сжечь целый город дотла. Днём в штаб-квартире восстания не остаётся и толики былой мистики. В большом зале нет никого кроме Стэкера и ещё пары человек, одним из которых оказывается Тендо, и Германн готов поклясться, что тот подмигивает ему, прежде чем скрыться в глубине дома. Вместе с его поспешным исчезновением в повисшей тишине не остаётся ни капли непринуждённости, Германн достаточно наблюдателен, чтобы заприметить это сразу и не выставить себя неотесанным чурбаном. Его глазам предстаёт спорная картина: Стэкер и девушка, которую он, возможно, прежде видел, смотрят друг на друга, не произнося при этом ни слова. Кажется, им это и не нужно. Со своего места у самого входа Германн не может в полной мере зафиксировать весь спектр эмоций, излучаемых ими, но подобное, по-идее, не может значить что-то простое. Глупая ситуация, ведь он не может, не имеет права приблизиться и вторгнуться в чужое личное пространство, но и голос подавать нет смысла, так как его присутствие было замечено ранее. Остаётся только стоять и ожидать развязки, которая едва ли что-то исправит, но во всяком случае позволит всем троим присутствующим сдвинуться с места. – Нет. – Отец, ты ведь знаешь, что он с нами. “Японский”, – отмечает про себя Германн. Не то чтобы он успел изучить его в достаточной степени, чтобы понять о чём идёт речь. Только то, что имеет место спор и эта девушка в той или иной степени считает Гуру своим отцом. – Знаю. Но ты не можешь возиться с ним. Сейчас совсем не то время. – Разве оно когда-то было? Или будет? Ты ведь сам его позвал. – И именно поэтому, Мако, я не могу позволить тебе опекать его. Мой ответ – нет. Вопреки опасениям Германна, девушка не кричит и не пытается продолжить спор. только поджимает губы и отвешивает короткий поклон. Скользнувший по её макушке свет выцепляет синие пряди, обрамляющие бледное лицо. Проходя мимо Германна, она украдкой смотрит на него, и в её глазах возникает секундная вспышка узнавания, за которой следует смущение, и всё же она кивает ему в знак приветствия. Он отвечает ей тем же, добавляя кривую полуулыбку. – Добрый день, Германн. Рад видеть Вас снова. Вижу, Вы что-то принесли, – Пентекост не двигается с места и почти не меняется в лице, зато метаморфозы голоса вычленить куда проще – он звучит мягче и несколько устало. Располагает к себе – фиксирует про себя Германн, подходя ближе. – Мой новый роман. “Полигон”. Ньют... он сказал, Вам стоит увидеть. – Ньютон редко ошибается. В Вас точно не ошибся, – от тёплой улыбки становится некомфортно. Будто голову накрывает колпаком, под которым душно и влажно, нечем дышать и ничего не видно. Германну совершенно не хочется знать при каких обстоятельствах и что именно они о нём обсуждали. Он коротко прощается, предупредив, что вернётся за рукописью через четыре часа. Стэкер уверяет, что ему будет достаточно трёх с той улыбкой, которой одаривает пастор своё откормленное на убой стадо. Выйдя на улицу, Германн мгновенно тянется за сигаретой и закуривает. Затяжки, чередуемые с длинными выдохами, позволяют немного прийти в себя, и тогда он замечает знакомую фигуру в нескольких шагах от себя. Мако. Рядом с ней стоит молодой мужчина в мешковатой одежде, напоминающей в первую очередь робу. Германн более чем уверен, что минувший спор каким-то образом затрагивает и его, а это значит, что история всё-таки ещё не обрела своего логического завершения. – ...и ты послушаешься его? В самом деле? – Дело не в послушании, а в уважении, Райли. До него доносится обрывок чужого диалога, и Германн снова не знает куда себя деть, не намеренный подслушивать. Это всё ещё не его дело. – Погоди-ка… я тебя знаю! Ты Германн Готтлиб, верно? Лицо при падении с Олимпа хоть не ушиб? – несмотря на резкую реплику, парень не создаёт впечатление искренне обозлённого и не предпринимает попытки приблизиться и, что называется, поговорить с глазу на глаз. Тем не менее Германн напрягается в ожидании выпада. Подходящего ответа у него нет. Оппонент, кажется, его и не ждёт. – Райли, прекрати. Он один из нас. И снова японский. Германну остаётся надеяться, что он не фигурирует в этом. Надеется, впрочем, безосновательно. – Зачем же ты так? – парень качает головой с усмешкой, и девушка заметно тушуется. – Я думаю, мистер Готтлиб не будет против узнать это от первых лиц “сопротивления”. Неудачное обращение и изображаемые в воздухе кавычки создают такое противоречивое сочетание, что любая реакция обречена на неуместность, и Германн снова предпочитает промолчать. Достаточно и того, что он заинтересован в обоих собеседниках настолько, чтобы продолжать стоять на своём месте и не искать путей для отступления. – Прошу прощения, Германн, – теперь она обращается к нему напрямую, и он не видит ни одной причины не принять её извинения. – Я говорила о том, что нам важно кто ты, а не откуда. – Не принимай близко к сердцу, мистер Готтлиб. В конце концов, у нас с тобой больше общего, чем может показаться, – несмотря на то, что они знакомы считанные минуты, обезоруживающая улыбка Райли располагает к себе больше, чем стоило ожидать. – Если на то пошло, я знаю неподалёку неплохое заведение, где мог бы объясниться как следует. Если у тебя нет более насущных дел и ты не чураешься простых работяг. Германн переводит озадаченный взгляд на девушку, но её реакция не слишком отличается от его собственной, поэтому ему приходится принимать решение на основе уже имеющихся данных. Любой вариант таит в себе подвох и последствия, и в ход идёт не слишком надежная интуиция. Сегодня она говорит «почему бы и нет?» Они занимают дальний столик, подальше от любопытных глаз, хотя со стороны это выглядит так, будто Райли обходит свои владения – его имя и крики приветствия звучат из разных концов бара, и он отвечает на каждый, благодаря чему Германн узнаёт, что его новый знакомый (по фамилии Беккет-дурная-башка) недавно ушёл с работы, все уверены, что из-за девчонки и где-то в городе «ошивается» его братец, по стопам которого он и пошёл. В ответ на эти догадки Райли только смеётся, так что остаётся догадываться что из этого правда. На данный момент Германну достаточно и того, что он сам не попадает под подобный шквал вопросов. – Что будешь пить, мистер Готтлиб? Ты не смотри на обстановку, арсенал здесь весьма приличный. Баром владеют русские, а они что хочешь достанут. – Кайдановские? – то, с каким непринужденным видом он это произнёс, даёт ему дополнительные очки уважения в глазах Райли, потому что тот тут же довольно усмехается и качает головой. – Да, они самые. Кто бы мог подумать, что мы все окажемся в одной лодке, а? – Пентекост, полагаю. Его фатализм и вера в схоластику должны подразумевать подобное. Я буду кальвадос. Слукавив с самого начала, Германн искренне смешит Райли своим выражением лица, когда ему приносят заказ, который оказывается тем самым настолько, что от этого становится не по себе. Яблочная водка приятно оседает в желудке, разливая по организму волны тепла. Райли остановил свой выбор (если вообще можно так сказать, поскольку заказ ему принесли едва ли не как только они заняли столик) на пиве, к которому заказал сырную тарелку. Выглядел он умиротворенно-расслабленным, однако взгляд был слишком внимательным, что выдавало его с головой. Застать его врасплох, приди это кому-то в голову, было невозможно. – Вы обещали мне историю, Райли. – Писатели в погоне за материалом все такие нетерпеливые, да? – парень добродушно усмехается, откидываясь на спинку стула, вырвав из него жалостливый скрип. – Веришь или нет, когда-то мы с братом хотели стать рейнджерами. Пилотировать Егеря. Это то, что стоит хотя бы раз увидеть вживую. В год поступления заболел наш старик. Хорошие деньги получают пилоты, но никак не кадеты, поэтому пришлось остаться здесь. На Стене не ахти какие деньги получаешь, но нам хватало. Да и дело вроде как благое, тоже защита, – неуверенность Райли в собственных словах видно невооруженным глазом. Понять его было нетрудно. – Почему тогда ушли? – Чертовски хороший вопрос. После смерти отца Йенси сказал, что его долг выполнен. Больше дома он не появлялся. – Вот так просто ушёл? – А тебя, мистер Готтлиб, не проведёшь, да? – горькая усмешка выдавала в нём человека, говорящего о тяжёлых для него вещах. – Он звал меня с собой. Сюда. Я тогда не понимал, о чём идёт речь. Зачем идти куда-то, когда у нас есть работа? В общем, мы тогда сильно повздорили. Он мне чуть пару рёбер не сломал... Не могу сказать, что пришёл именно за ним, хотя чёрт его поймёшь. По одну сторону баррикад стоять плечом к плечу с братом всё же спокойнее. – Уверен, как только он узнает, что вы пришли, он вас найдёт. – Думаешь? – несмотря на крепкое телосложение и всё ту же расслабленную позу, сейчас Райли больше всего смахивал на потерянного щенка, нуждающегося в опеке. Теперь порыв Мако стал Германну понятен. – Девушка, с которой вы стояли на улице, она ведь может помочь? Если занимает высокую позицию, как вы выразились. – Мако? Надеюсь на это, хотя опека Пентекоста создаёт для этого препятствия. Семья – слабость каждого, думаю, ты тоже это знаешь. Германн только пожимает плечами и наливает себе вторую рюмку. Может быть, есть своя правда в словах Райли. Не только этих, но и всём, что он сказал. Можно разорвать все документы в клочья, представляться чужим именем, но это не отнимет того, что он Готтлиб, пока он сам будет об этом помнить. В родном городе забыть об этом тяжелее всего. Но что будет, если Пентекосту придётся по душе „Полигон“? Послужит ли он поводом или первым знамением перехода в активную форму протеста? Насколько далеко они готовы зайти в своей борьбе? Насколько далеко он готов зайти? Сложно представить себя на настоящих баррикадах, карабкающимся и бегущим прямо к зданию мэрии. Но как только он силится представить себе лицо отца при виде этого, на губах проступает тень улыбки. – Десять баксов за твои мысли, мистер Готлиб, – он ловит на себе внимательный взгляд. – Представил заголовки газет: «Готтлибы раскололи Горгород». «Отцы и дети – всё как у классиков». – Звучит неплохо, – Райли смеётся и действительно выкладывает на стол обещанную купюру. – Боюсь, остальное тебе придётся оплатить самостоятельно. Как думаешь, хоть один из присутствующих знает, что ты можешь скупить весь бар? – Вы сильно преувеличиваете моё финансовое положение. В лучшем случае половину. Вернувшись к Гуру, он не обнаруживает его на месте, зато на столе белеет бумажная кипа. Пролистав каждую страницу, Германн не находит никаких заметок или хоть какого послания. Это ставит в тупик, но торчать тут в ожидании нет смысла. На пороге он останавливается и прислушивается к дому, но тот будто заснул крепким сном, скрыв в своей утробе все секреты. Дом встречает схожей тишиной, и внутри у Германна всё холодеет. «Опоздал», – пульсирует в голове единственная мысль, и он не разуваясь спешит в спальню, где находит задремавшего Ньюта. Тот мгновенно просыпается от шума, но Германн почти не испытывает угрызения совести, только быстрым шагом приближается к нему и практически падает мешком на пол у изголовья кровати. – Гермс?.. Что-то случилось? – всё ещё сонный парень хмурится и трёт глаза. Когда ответа не следует, он наклоняется и целует Германна в макушку. – Меня потерял? В ответ ему раздаётся глухое мычание в простынь. Ньют фыркает и обхватывает чужое лицо ладонями, чуть приподнимая. Германн чуть бледнее обычного, но это не смертельно. – Думал. Думал, что потерял, – послушно повторяет он. – А ещё выпил, да? – Да. – Гермс, я ценю твою обеспокоенность, но сейчас тебе лучше всего проспаться. Помочь с одеждой? – Нажимая на спусковой крючок, я хочу быть и пулей, ведь это единственный честный выход. Я хочу быть причиной и следствием, потому что Стэкер говорил именно об этом. О взаимосвязи. Ньют смотрит на него и ничего не говорит. Улыбки как не бывало, на её место приходят поджатые губы. Тем временем Германн высвобождается из его хватки, встаёт на ноги и бредёт в темноту коридора. - Стройка Стены встала. Это первое, что слышит Германн по пробуждении. Сон снимает как рукой. Он открывает глаза и видит экран телефона, сунутый ему чуть ли не под нос. Буквы расплываются, превращаясь в пятнистое полотно, и он тянется за очками, которые ему с готовностью нацепляют на переносицу. Ньюта не видно, но его сопение нельзя спутать с чем-то другим. И вес на своих ногах. [...этим утром в нашу редакцию поступило сообщение о том, что сотни строителей не явились на свои участки. Многие из тех, кто пришёл, не принимают никаких попыток приступить к работе, не объясняя причин своего отказа. Информация уточняется. Мы будем держать вас в курсе, но уже сейчас можно сказать, что это беспрецедентный случай...] - Это... - Твоих рук дело? Да, чёрт возьми! Пентекост знает своё дело, - Ньют говорит это с такой гордостью, словно это был его личный приказ. Германн вздыхает и откладывает телефон в сторону, внимательно вглядываясь в мальчишку. – Какие наши дальнейшие действия? – он ловит на себе недоумённый взгляд и с трудом подавляет порыв закатить глаза. – Да, я выпил вчера, Ньютон, но это не делает меня беспамятным. – Это делает тебя старым ворчуном. – Тем не менее я не собираюсь отказываться от своих слов. И отсиживаться тоже. Германн не планирует спрашивать, что собирался делать Ньют. Германн не питает иллюзий и точно знает, что нянчиться с ним бы не стали. Однако его решение выступать со всеми мотивированно вовсе не страхом остаться покинутым. Всё именно так, как он сказал, но этого недостаточно, ему ещё есть что заявить, и одной ручкой и бумагой тут не отделаешься. Решительные действия звучат громче любых слов. – Сегодня вечером мы обсуждаем План. У нас демократия, что ты там себе ни думал бы, – Ньют кривит губы в улыбке, но во взгляде нет и намёка на веселье. Германн настроен скептически, но всё же предпочитает целомудренно промолчать, тем более эмоции парня всегда так заразительны, что он невольно перенимает их, пусть и не в такой мере. – Оружие? – интересуется он непринуждённо. Наигранно. Ньют хочет было что-то сказать, но передумывает. Он явно что-то знает, и остаётся надеяться, что им это поможет. В воздухе повисает реплика «как будто ты умеешь им пользоваться». Они оба знают, что это не так. Вечернее собрание встречает их гомоном. Споров как таковых нет, но все взбудоражены, переполнены эмоциями, призывающими к решительным действиям. Ньют и Германн без единого взгляда в сторону друг друга понимают, что оба разделяют это настроение по какой-то безмолвной команде. Может быть, всё дело в полумраке, уверяет себя Германн. Обычная постановка и Пентекост в роли Гудвина. Вот только что у него попросить? Острый ум? Храброе сердце? Возвращение домой? Германн готов пройти долгий путь ради каждой просьбы, вершить подвиги, которые ещё полгода назад оставались пустым звуком и красивой бравадой, которую так охотно слушает золотая молодёжь. Он был для них шутом, теперь это очевидно. И тошно. Русские игроки, братья-работяги, отцы-одиночки – вот команда по спасению мира, на ком всё держится и в кого вселяет уверенность Германн, несмотря на то, что у них нет полного сборника его сочинений или хотя бы какого-то представления о том, что он из себя представляет. Может быть, это даже к лучшему. В этот раз никто не обращает внимания на их появление, все слишком заняты обсуждением, но Германн воспринимает это по-другому. Он чувствует себя наконец-то принятым, поглощённым чужими надеждами и решимостью. Он чувствует себя как дома. Следуя за Ньютом, уверенно лавирующим в людской толпе, он слышит обрывки фраз, которые сначала кажутся игрой собственного взбудораженного разума. Минуты на осознание оказывается достаточно. Совпадений быть не может. Люди вокруг цитируют его новую книгу. Они проходят вдоль всего стола, приближаясь к Пентекосту, который благодаря своему росту возвышается над большинством присутствующих и служит своего рода маяком. По приближении к нему Германн также замечает Мако и Райли, обсуждающих что-то своё. При виде них девушка делает аккуратный поклон в знак приветствия, а парень широко улыбается и подмигивает. – Сегодня мы выходим на мирное шествие, – без лишних слов и долгих предисловий объявляет им Стэкер. Поймав нахмуренный взгляд Германна, он продолжает: – Решение принято голосованием. Если Вам есть что сказать, то лучше сделайте это сейчас. Второго шанса может не быть. – Чья это идея? Повисает тишина, и Германн готов поспорить, что во взгляде Пентекоста мелькает изумление. Этого мало для ответа и хоть какой-то догадки. Молчания вполне достаточно для мысли о самом худшем. – Моя. Это я предложил. Ньют выглядит так, будто ждёт, что ему сейчас врежут. Он смотрит так, что Германну действительно хочется его ударить. Правая рука сжимается в кулак непроизвольно. Ньют видит это и улыбается. – Ты не мог. – О, ещё как мог. Вчера. – Всё равно не мог, – губы с трудом шевелятся, но вовсе не от бессилия. Это закипающая ярость. – С чего бы это? Потому что ты видел всё иначе? Или я недостаточно хорош, чтобы что-то придумать? – Ты должен понимать, что ответная реакция подвергнет риску выступающих, и если у них не будет возможности защититься... – По-твоему лучше, если мы сразу дадим понять, что готовы общаться на уровне насилия? Это провокация, нас выставят «мятежниками» и ещё чёрт знает кем! – А разве это не так? – он вскидывает брови в наигранном изумлении. Ньют теряет терпение, каждая фраза звучит всё громче, и разговоры вокруг стихают. Всё внимание обращено только на них. – Так для тебя это цирк? Новое приключение? Материал для книжонки? – Ньют подходит ближе, и падающего скудного света оказывается достаточно, чтобы увидеть как у него дрожит нижняя губа. – Ты знаешь, что без тебя ничего не выйдет, – его голос дрожит, и Германна начинает тошнить. Напряжение застревает в горле и мешает нормально говорить: – Ты мог бы мне всё рассказать. – Ты хочешь умереть стоя или прожить всю жизнь на коленях? – также тихо, но уверенно спрашивает парень, будто не слышит его. Всем своим видом он представляет каменное изваяние, покрытое трещинами, из которых вот-вот хлынет вода. Он выглядит как что-то, что иррационально хочется сломать. – “Нам никогда... – ...не будет места тут”, – неуверенно улыбается ему Ньют. Его улыбка выглядит как ещё одна трещина. – Но это всё ещё наш дом. Даже ты вернулся. Германн хочет переступить через себя и свои изощрённые принципы и рассказать о себе всё, чего Ньют просто не может знать. Обо всём, что в итоге привело его в этот самый миг, но сейчас для этого не время и не место. Всё, что от него требуется сейчас – кивок. Он не сдаётся. Он видит ради это всё. – Завтра, в таком случае, – раскатистый бас раздаётся совсем близко, и Германн возвращается к реальности, где есть другие люди, обступившие их со всех сторон. Пентекост выглядит утомлённым, и остаётся только догадываться, какую роль в этом сыграла их с Ньютом перепалка. – Вы все слышали Германна. Если вам будет спокойнее с подстраховкой, берите что-то с собой. Но, повторюсь, наша демонстрация мирная. Не ждите команды к наступлению. Нам важно быть замеченными, а не убитыми. Завтра мы вернём себе наше будущее! – его последния слова тонут в гуле одобрительных выкриков. Германн чувствует, как что-то схватило его за руку и тянет в сторону выхода. Он только облегченно выдыхает и ускоряет шаг. Уже переводя дух на улице, он видит кому обязан своим чудесным спасением. Перед ним стоит Саша. – Привет, пацан, – она улыбается так широко, что Германн невольно замечает у неё несколько золотых зубов. – Один из нас теперь? – Что-то вроде того. Блондинка недовольно цокает языком. – Сделай это для себя, если решишься. Не ради Ньюта или славы. Денег на этом тоже не сделаешь, – она качает головой и кажется, будто это расстраивает её чуть ли не больше всего. Думает ли она о своём баре? На кого его оставить? Да и кому ходить, если завтра половину вздернут, а другую рассадят по клеткам? – Вам не страшно? – Ну что ты, солнышко. Ещё как страшно. Всем страшно. Но ведь эдак всю жизнь порой в страхе проводишь. Да и не за себя страшно. Вон, мелкая носится, её всему учить кто-то должен. – Вы про Элис? – Aliska, да. Смышлённая не по годам. В отличие от папки своего непутёвого. Вечно на рожон лезет. Ну да ладно, за ним есть кому присмотреть... А ты как-нибудь приходи сюда на ужин. Научим тебя с Алисой карты считать. – Конечно. Он соглашается с поразительной для себя лёгкостью, и Саша одобрительно кивает. Они оба знают, что этим планам не суждено сбыться. Кто-то не вернётся домой, остальным придётся покинуть его в спешном порядке. На первый взгляд борьба с подобным исходом не имеет никакого смысла. И только лелеящие её в голове из года в год понимают, что это всё равно лучше, чем продолжать терпеть. Молодая женщина прощается с ним и уходит в сторону своего бара. В ожидании Ньюта Германн закуривает, и после третьей затяжки его настигает осознание собственной наивности. Откуда ему знать, что Ньют пойдёт сегодня с ним? Откуда уверенность, что последнюю ночь перед решающим днём они проведут вместе и именно так, как того хотел бы Германн? Есть ли смысл держаться друг за друга, если пришло время отбросить всё личное и насущное? В отвращении Германн досадливо отбрасывает окурок и направляется прочь по тёмным безымянным улицами, слепо смотря перед собой. Ньют догоняет его только у самого дома и запыхавшимся выглядит слишком забавно, чтобы его сердитость воспринималась всерьёз. Он и сам это понимает, но доигрывает свою роль до конца, демонстративно без единого слова проходя в открытую дверь. Германн только качает головой и заходит следом. Они оба друг друга стоят. После ленивого ужина углы сглаживаются, и они перебираются в спальню. В какой-то момент Ньют обхватывает лицо Германна руками, заключает в ладони и улыбается немного неуверенно. – Привет, – говорит он едва слышно, и Германн хочет зацеловать каждую веснушку на его лице, плечах и руках. Он словно видит его впервые, заново, и это снова кто-то другой, кто-то новый. Он тянется за поцелуем, не позволяя себе резких движений, действуя плавно и мягко. Поцелуй горчит, отдавая привкусом неизвестных лекарств, но Германн не собирается спрашивать. Того, что ему готовы дать, ему вполне достаточно.