Кто-то, кого я любил

Он уехал рано утром во вторник, и с того самого момента я занимался только тем, что пытался найти хотя бы знак, хотя бы след, письмо, записку. И не находил совершенно, совершенно ничего. Это доводило меня до безумия, и я искал всё новые причины, оправдания и надежды. В конце концов, в четверг утром мать с озабоченным видом спросила, не болен ли я, учитывая, что я не ел третий день. Тогда я понял, что с лихорадкой эмоций пора бы завязывать, но не нашёл ни единой идеи, как бы можно было это сделать. Я не нашёл ничего лучше, чем просто пообещать себе, что об этом я подумаю снова не раньше прихода почтальона, разносившего письма. Я обманул себя в первую же ночь. Мучимый бессонницей, сидел в своей комнате один и усердно заставлял себя думать о любых других вещах, но стоило мне прекратить, и я тут же возвращался мыслью к нему. Это было странно неоправданно глупо. С чего я вообще взял, что имею на это право? Мы лишь выпили вместе пару раз. Я ему никто, только соседский парень. А потом я вспомнил, как крепко он прижимал меня, когда обнимал, как подмигивал мне, отходя потанцевать с очередной красоткой, и почувствовал, как сладко осознание собственной неправоты. Я поверил в то, что было между нами, это не могло быть обманом, игрой, или чем бы там ещё ни было. «Я не придумал это – говорил я себе, – у меня не хватило бы ни фантазии, ни смелости вообразить ТАКОЕ». А раз это было, он должен вспомнить обо мне, должен дать знак. И я принялся ждать писем снова. И почтальон пришёл. Но принес только газеты и открытку от какой-то из тётушек отца, просившей пересылать ей известия с фронта. Я не мог найти себе места от отчаяния. Словно в насмешку надо мной, ноги несли меня туда, где мы гуляли раньше, в ту пьяную ночь. Солнце жгло мне спину, дома словно смыкались, запирая меня в вечном лабиринте этих улиц-воспоминаний, не успевших измениться за время исчезновения моей главной пропажи, потери всей моей жизни. Я понял, что моё лето закончилось. Казалось, оно было здесь ещё вчера, когда я ходил в обнимку с ним, а он в обнимку со мной, когда мы напивались по ночам, когда целая жизнь была историей, которая только начиналась. Когда джаз в парках был поводом танцевать и дурачиться, а становление солдатом – шансом почувствовать себя частью чего-то большего. Мир захлопнулся.

***

Спустя неделю такой жизни я решил, что мои надежды пусты и мне следует заняться делом. И я пошёл работать. Вроде это был какой-то завод, но не могу вспомнить, что я там делал, что производило предприятие и прочие детали. Мне было, по большому счёту, всё равно: я лишь пытался убить время, которое я обычно тратил на раздумья. Я тогда стал много думать, я бы даже сказал, слишком много. Я пытался узнать, куда он мог попасть, нашёл все точки, в которые посылали наших добровольцев, старался разыскать информацию о каждой из них, и чем больше я смотрел и читал, тем страшнее становилась картина кровавого бедствия. Лёгкое равнодушие, смешанное с гражданским долгом, сменилось во мне ужасом осознания масштабов этой человеческой бойни, где лицо каждого мясника и каждого ягнёнка представляется мне его лицом. Я мало задумывался о природе войны раньше, но тут жизнь сама подтолкнула меня к этому вопросу, и я оказался не в силах отступить. Каждый раз, когда я закрывал глаза, стараясь представить себе его сейчас, их заволакивала жуткая красноватая пелена, способная вызвать рвоту. Железный звон взводящихся автоматов, ровный стук строевых шагов – всё это постепенно заняло своё место в моих ночных кошмарах, пробирающих до костей, до липкого холодного пота. Война становилась мне отвратительна, и я не мог ничего с собой поделать. Если до этого я боялся, что он отвернулся от меня, не дал шанса тому, что было между нами, то теперь я понял, что боюсь, что никогда больше не увижу его.

***

Почтальон приносит письма, но не мне.