Фигуры из папье-маше

Первый раз, за эту выматывающую неделю, Степа проснулся более-менее отдохнувшим и даже бодрым. Насколько вообще можно быть бодрым в его состоянии. Не было даже привычного рефлексирования на тему своей несчастной судьбы с самого утра, от которого он уже порядком устал. Физически Степа ощущал себя вполне сносно и считал, что подзадержался в больнице, а его тушка уже просто напрашивается на выписку. Да и в принципе, кругом полно тех, кому лечение в разы нужнее. Богдан вон с недавних пор конкретно напоминает упыря, который когда-то был вором-рецидивистом с темной щетиной забулдыги и бешеным взглядом запавших глаз с полопавшимися капиллярами. Ему бы самому под капельницу на пару дней, а при хорошем раскладе еще и волшебную всеисцеляющую клизму, чтобы прочистить чакры. Степа хотел домой. Больницы он парадоксально не переваривал, проведя в них добрую часть детства, чему способствовало то, что три самых близких родственника — врачи. И если Богдана было невозможно выпроводить с работы родителей, то у Степы эти пропахшие болезнью и лекарствами коридоры вызывали нервную дрожь и брезгливость. Лежать надоело. От постоянного пребывания в кровати сводило мышцы. Поэтому Степа уже не первый день шастал по палате, стараясь не попадаться за этим занятием на глаза брата или медперсонала. Богдан носился с ним как с хрустальной вазой, и все его коллеги тоже ходил на цырлах, боясь даже дыхнуть в сторону Степы, из-за чего тот ощущал себя, как минимум, прокаженным. Степа же считал, что такие предосторожности однозначно лишние, поэтому накануне вечером он даже самостоятельно принял душ после отбоя, никого не спросив, благо ванная шла в комплекте с его отдельной палатой. Это притом, что ему строго запрещали даже лишний раз вставать с койки. Но когда это он выполнял чьи-то предписания? Вода, оказывается, обладает просто магическими способностями и на раз ставит на ноги. Как же хотелось домой! А главное — хотелось забыть все события этой недели как страшный сон. Степа даже заключил с собой своего рода сделку: все, что произошло за эти семь дней, исчезнет, как только он переступит порог своего дома. Он начал строить планы о возвращении в школу и о том, как будет нагонять весь пропущенный материал. Думал, что обязательно скачает пару фильмов для них с братом, которые хотел посмотреть, но руки так и не дошли. И в тот ресторан, где Богдан хотел отметить поступление Степы в ВУЗ неплохо бы сходить. Да и сам ВУЗ… Возможно, стоит еще пораскинуть мозгами и попробовать подать документы в один из Московских университетов. Что он теряет? Время еще есть. Местную шарагу он всегда может оставить в качестве запасного варианта. Еще несколько дней назад новость о зачислении для него была просто подарком. К сожалению, кое-что изменилось. Степа, конечно, не хотел себе в этом признаваться, но где-то в глубине души сидело трусливое желание сбежать из этого города. И не только от его личного монстра, но и из-за другого человека, о котором он запретил себе думать, чтобы не тронуться умом. Вот только как же он оставит Богдана? При этом какофония в мыслях как-то отвлекала. Пусть уже лучше так, чем все время копаться в том, что хотелось забыть. И Степе казалось, что он уже справляется с этой задачей. Вычеркивает ненужное. Выжигает из памяти. Он справится. Обязательно. Жизнь на этом не закончилась. Он оставит этот эпизод в прошлом и будет двигаться в будущее, не оглядываясь. Так что, все утро Степа ждал Богдана, чтобы поговорить с ним о выписке. В качестве аргумента он был даже готов сознаться в абсолютном нарушении всех запретов, установленных братом. Покаялся бы в преступном принятии душа и прогулках по палате. Это хоть и грозило праведным гневом старшего, но могло использоваться в качестве весомого аргумента на все возражения параноидально-заботливого Богдана. Вот только судьба то ли обладала каким-то своеобразным чувством юмора, то ли просто была за что-то зла на Степу, но когда парень услышал уверенные шаги за дверью и даже натянул улыбку «брат, как же я рад тебя видеть, видишь, мне уже просто зашибись», то вместо Богдана, в палату зашел Миша. Сердце стукнуло в последний раз и оборвалось, разбившись вдребезги. Улыбка сползла с лица, превратившись в подобие оскала. В ушах зашумело. И Степа согнулся пополам на кровати, уткнувшись в свои колени головой, охваченный каким-то примитивным ужасом. Он почувствовал, что не может дышать. Кислород не проходит, и он в панике, скребя ногтями по больничному одеялу, стискивая на груди футболку, не зная, что делать и не понимая, что происходит, не может вдохнуть. Степа ощутил, что его начало отпускать спустя, казалось, долгие минуты, хотя, на деле этот непонятный приступ длился не больше нескольких десятков секунд. Он понял, что его голову прижимают к сильной груди, пахнущей смесью сигарет, дорогого одеколона и чего-то терпкого, приятного, успокаивающего. Одна рука Миши покоилась на затылке, а вторая гладила парня по спине. Когда в ушах перестало шуметь, Степа расслышал, что мужчина спокойным голосом нашептывает ему: «Все хорошо, сейчас отпустит. Дыши! Слышишь? Просто сделай вдох». Степа усилием воли поднял свинцовую по ощущениям руку и, положив Мише на грудь, неуверенно попытался отстраниться. Миша еще пару секунд посидел на кровати, пытаясь поймать взгляд зеленых глаз, но затем молча встал и пошел поднимать вещи, которые выронил, увидев, что у Степки случилась паническая атака. Миша очень поверхностно знал об оказании первой психологической помощи. Они с парнями всегда шутили, что после их рейдов помощь оказывать уже некому, вот и относились к этому несерьезно. Правда, в голове все же что-то отложилось, раз он так быстро среагировал и даже «диагноз» поставил верно, когда увидел, что мелкий задыхается. — У тебя раньше панические атаки были? — Миша, не поворачиваясь, все так же собирая вещи с пола, первым решил нарушить затянувшееся молчание. — И тебе привет. — Здравствуй, Степашка, — Миша ухмыльнулся. — Не зови меня так. Бесит. Степка говорил это даже, вроде, как обычно, но при этом как-то бесцветно, как пластинка, повторяющая запись. В душе́ был полный кавардак. Его так не накрывало, казалось, даже после изнасилования. Там он очнулся в полнейшей прострации. Куча препаратов и Богдан не давали ему погрузиться в тотальное отчаяние. А сейчас… сейчас все, что его удерживало на поверхности, не давало уйти в самую бездну, резко оборвалось, предало его, ушло, помахав на прощание. И он с космической скоростью понесся на дно. Днище. И ведь как же наивно буквально недавно он тешил себя иллюзией, что уже почти пережил все, что его жизнь наладится, что время и впрямь лечит, оно милосердно. Дурак! Какой же он дурак! Придумывал планы, сочинял небылицы. Будущее? У него? Ради чего? С кем? У него нет будущего. У него есть настоящее, которое вошло в палату несколько минут назад. Вошло и поломало этот карточный домик, что он себе возвел, принимая его за бетонные стены. Степа почти не думал о Мише. Он не давал себе разрешения думать, так как знал, что нет смысла. Он не сможет вынести именно Мишину жалость. Презрение. Брезгливость. Для него это уже не просто переполнит чашу, это ее перевернет напрочь. Он не сильный. Он слабый. Он так не может больше. Все это — мыльный пузырь, который лопнул и погрузил Степу в реальность. В ту реальность, где дальше нет ничего. Мрак и безысходность. Как бы Степа не старался быть реалистом, какими бы наивными сам не считал свои иллюзии и мечты, он все же в глубине души жил надеждой, которую никому не доверял, даже брату, что, возможно, когда-нибудь в его жизни случится хэппи-энд с тем человеком, о котором он втайне ото всех мечтал многие годы. Эта надежда всегда помогала ему преодолеть все: аварию, смерть родителей, свою гомосексуальность, насмешки и травлю. Все, кроме того, что произошло всего лишь неделю назад. В этот раз та самая надежда с грохотом упала на голову и раздавила его. Миша продолжал что-то говорить, но Степа его не слышал. Весь запал он израсходовал на ту пару фраз, что выдавил из себя минуту назад. Степа кончился. Абсолютно. Полностью. Эх, знал бы Богдан, когда отправил друга навестить Степу в больнице, что не спасет, а добьет без возможности реабилитироваться. Степа все отчетливее понимал, что это большое и светлое, которого все так ждут, стало для него фатальным. Насмешка судьбы. Он же сразу знал, что поплатится за свою любовь рано или поздно. Еще тогда, давно, больше пяти лет назад, когда осознал, что любит Мишу совсем не как просто друга своего брата, понял, что за это чувство еще придется расквитаться. Ему уже тогда так казалось. Он всегда считал, что не имеет право на эту любовь, что это даже где-то аморально. При этом хранил ее в душе как самое ценное. А за все ценное нужно платить. Вот и настало время расплаты. Он испорченный. Грязный. Жалкий. Таких не любят. Таких жалеют с толикой брезгливого сострадания. Таким как он нет смысла надеяться, что когда-то настанет это будущее, ради которого стоит перетерпеть, стоит выжить и быть сильным. Нет, он всегда знал, что на его чувства никогда не ответят взаимностью. При этом наивно продолжал надеяться, что сто́ит рассказать всё, и Миша, как герой фильма, признается в ответ, что тоже любит и уже давно. Но проверять это было так страшно, ведь тогда надежды не останется. А как он сможет без надежды? Без надежды ему просто не выжить. Он не справится. *** Это произошло в день, когда Степке должно было исполниться тринадцать. В тот год Богдан, как, впрочем, и несколько лет до этого носился как ужаленный со своей учебой и практикой, употреблял кофеин литрами, периодически мешая его с энергетиками, в «дни особого завала», как он сам выражался. И чаще всего этих дней было подавляющее большинство. Степа в то время сильно удивлялся тому, что делает с собой будущий врач, и как вообще без сна, нормального питания, на таком количестве химии, брат еще жив. Родители разводили руками и говорили, что все через это проходят в студенческие годы, а Степка старался подсовывать Богдану хоть какую-то еду и витаминки. Так получилось, что Мишу Степа не видел уже больше полугода. Тот пытался совмещать учебу на вечернем отделении с работой и с уходом за больной матерью. Правда, когда о болезни узнали Степины родители, причем, совершенно случайно, то устроили разнос не только Мише, но и Богдану, за то, что те скрыли и не обратились за помощью. Сергей с женой всегда очень тепло относились к лучшему другу старшего сына и искренне расстроились, когда тот даже не пришел к ним, после того, как его мама заболела. Буквально через пару дней родители уже определили Мишину маму в больницу, взяв на себя все хлопоты и расходы, связанные с лечением. А когда Миша, очень тронутый такой заботой и безмерно благодарный за мать, сказал, что «дядь Сереж, я Вам все деньги верну, может, даже учебу брошу, начну нормально работать», то получил в ответ такую вспышку праведного гнева от Стоцкого старшего, какую Богдан со Степой даже на себе испытывали не часто за столько-то лет. К тираде мужа присоединилась Светлана, и они с двух сторон выговаривали опешившему Мише, что тот «дурень, ударившийся, видимо головой при рождении, раз вообще поднимает тему денег». Хоть Стоцкие были людьми занятыми, не слишком расточительными на эмоции даже к своим детям, при этом, они искренне любили Мишу, считая его почти третьим великовозрастным ребенком. Так что, вопрос о том, чтобы уйти с учебы и отдавать какие-то там деньги быстро пресекли, поставив на его обсуждении полный запрет. Мишина мама, хоть все и понимали, что поправиться не сможет, все же получила достойный уход и, по крайней мере, не страдала. Ее не стало через полгода. Стоцкие полностью взяли на себя все расходы, связанные с похоронами, сказав, что даже слушать не будут Мишины возражения. И после всего навалившегося на парня, получилось так, что в гостях у Стоцких он бывал крайне редко, а со Степкой так и вообще перестал пересекаться. Миша с Богданом, Степа знал, встречались где-то, причем регулярно. В редкие промежутки завала, оба пользовались возможностью пообщаться и пройтись силой своего «сексуального магнетизма» по женскому молодняку. Степка лишь догадывался, какое количество нежных фей и романтичных барышень попортили брат с другом. А так как Богдан, если и зависал на телефоне, то чаще всего с тем же Мишей, или по учебе, никогда не приводил девушек домой, а пару раз Степа даже был свидетелем того, как брат, по ощущениям привычно, отшивает звонивших на домашний поклонниц, то младший сделал вывод, что постоянной девушки у брата не водилось. Тринадцатилетие Степы планировали отметить в ресторане всем семейством. Он очень ждал даже не самого праздника, так как всегда был абсолютно равнодушен к дням рождения, а, скорее, возможности провести вечер с семьей, чего не бывало уже много недель, если не месяцев. Квартира воспринималась домочадцами как временное пристанище, куда забегали переодеться, помыться, иногда поспать. Причем, все делали это сумбурно и в разное время, отчего Степка часто чувствовал себя очень одиноким. К сожалению, и с праздником получилось как обычно. Родители никогда не скрывали, что если их дети здоровы, сыты и в относительном порядке, тогда в приоритете всегда оказывалась работа. Поэтому новость о том, что отца пригласили на конференцию в Мюнхен, вместо заболевшего коллеги, а Света решила составить компанию мужу, взяв пару дней отгула, ни для Богдана, ни для Степы не стала шоком. Они восприняли это спокойно, без нытья и истерики на тему: «А как же день рождения?» и накануне праздника помахали из окна уезжающим на такси в аэропорт родителям. Степа носился по квартире в тот вечер маленьким ураганчиком, создавая видимость бурной деятельности. Готовил «фирменные», по его заявлению, бутерброды, заваривал чай, периодически проверял комп на предмет скачивания фильма и всячески делал вид, что его никак отмена праздника не задела. Богдан наблюдал за этим кипишем около получаса, а затем позвонил Мише. На следующий день, загрузив в машину продукты и младшего брата, который все допытывался, куда же они едут, Богдан повез их на дачу. Погода, конечно, не способствовала посиделкам загородом, но дом, доставшийся в наследство от бабушки, был сам по себе довольно неплохим, а уж после того, как они с отцом потратили почти два летних месяца на его ремонт и утепление, так вообще стал пригоден для жизни круглый год. Надо было только прорыть себе дорогу к дому через завалы снега и включить отопление. А при самом хорошем раскладе еще и старинный красивый камин разжечь. Все оказалось не так запущено, как Богдан думал и уже через десять минут махания лопатой, они с братом оказались в доме. Пока старший возился с мангалом во дворе, Степа включил холодильник, распихал в него привезенные продукты, открыл шторы, протер пыль, лежавшую ровным слоем на мебели и начал строгать салат. Когда он понял, что старший брат везет его за город, то сначала отнекивался, говорил, что это лишнее и вообще он не любитель отмечать дни рождения, и, мол, даже обрадовался, что все сорвалось с родителями, на что Богдан только поулыбался, все так же продолжая везти их в сторону выезда из города. Когда привычные серые дома, аляповатые вывески магазинов и грязные, замызганные улицы, наконец, сменились погруженным в белоснежное покрывало снега лесом, Степка позволил себе забить на досаду из-за отъезда родителей, обнял брата и сказав: «Спасибо! Я тебя очень люблю!», расслабился и просто наслаждался поездкой. Настроение скакнуло от минусовой отметки в сторону «очень хорошее». У него самый лучший брат в мире! Богдан колдовал над шашлыками, Степа над салатом и бутербродами, периодически выбегая на улицу, чтобы посмотреть, не готово ли уже мясо. За что в итоге получил снежком в лицо. Долго отплевывался, матерился, а потом еще пять минут бегал по расчищенным дорожкам за братом, пытаясь засунуть ему снег за шиворот. Эту, безусловно увлекательную игру для детей возраста пяти лет, прервал сигнал чьей-то машины и прорезавший сумерки свет фар. Степа удивленно смотрел на Богдана, который побежал открывать ворота для старенькой Тойоты. Мишиной Тойоты. И почему-то в тот момент, когда Миша вышел из авто, пожав руку Богдана, и направился к Степе, застывшему на дорожке в нелепой телогрейке на несколько размеров больше, доходившей ему до колен, сердце Степы заколотилось с такой бешеной силой, что он даже опешил. А не сходить ли к отцу на прием в больницу? Может, аритмия? Когда Миша встал напротив растерянного Степки и, заключив его в объятия, просто оторвал от земли, заставив бултыхать ногами в воздухе, у парня вообще все поплыло перед глазами. Что за ерунда происходит? — Степка, с днем рождения! Черт, я тебя уже столько времени не видел, жутко соскучился! Степа так и застыл с какой-то вымученной улыбкой, пытаясь что-то сказать, но слова резко закончились в голове, и вместо «спасибо», он пробурчал что-то не поддающееся переводу. Миша и Богдан, казалось, не обратили внимания на это замешательство парня, весело переговаривались и шутили. Миша, хоть и отпустил на землю именинника, продолжал обнимать его за плечи, направляясь к дому. Степу прикосновение прожигало даже сквозь непробиваемый слой ватника. Он то и дело косился на крупную кисть с длинными пальцами, покрытыми темными волосками. Да что за дичь с ним твориться? — Степ, ты чего красный такой? — Богдан дошел до мангала и, наконец, обернулся к брату, который был просто пунцовый. Степа все так же страдая временным, как он надеялся, параличом гортани, просто стоял изваянием и старался, по крайней мере, ровно дышать. Выходило из рук вон плохо. Богдан подошел к брату вплотную, потрогал лоб и, надавив как-то умело на челюсть, даже умудрился посмотреть язык и гланды «пациента». Видимо, еще не успел наиграться в доктора. — Именинник здоров? — Миша, не скрывая смешинок в голосе, вовсю потешался над его любимым странным семейством. Без них его жизнь была бы однозначно в тысячу раз более унылой. — Видать разжарило, пока носился за мной по морозу, — вынес вердикт Богдан. — Жить будет, но возможно придется клизмировать. — Что? Ты одурел? — к Степе наконец-то вернулся голос. Видимо, от шока. Миша, уже не сдерживаясь, вовсю ржал, а Богдан еще пару секунд умудрился держать абсолютно серьезное выражение лица, но потом и сам прыснул, и они с другом как два школьника, впервые покурившие травку, хохотали уже в голос. У Степы подступил комок к горлу и защекотало в носу. Он реально почувствовал, что сейчас разревется. Ему стало жутко обидно и досадно от этой, на самом деле, невинной шутки. Да серьезно, что с ним сегодня такое? Богдан, который стоял к брату лицом, видимо, уловил, что настроение мелкого резко пошло под откос и решил быстро свернуть шутку. — Да блин, я из-за вас, остолопов, чуть первую партию шашлыков не сжег! — Богдан принялся переворачивать мясо, ворошить угли, помахивая над мангалом добытой откуда-то картонкой. Степа почувствовал, что Миша, который так и не убрал руку с его плеча, уверенно ведет его к дому. Переступив порог и скинув с себя ботинки и ватник, Степка понесся в кухню, как будто и у него что-то подгорало. Миша, не обратив внимания на побег младшего, разулся, повесил в прихожей куртку, туда же примостил Степину телогрейку, брошенную на табуретку в спешке, и пошел следом. — Я купил торт! Степа вздрогнул, когда коробка с Эстерхази приземлилась на стол. — Степашка, ты чего сегодня какой-то неразговорчивый? — Не зови меня так. Бесит! Миша просто откинул голову назад и начал хохотать. — Мелочь, вот вроде уже почти взрослый мужик, а реагируешь как пятилетний! Ладно, постараюсь Степашкой теперь тебя… звать почаще, раз уж сам напрашиваешься, — Миша плюхнулся на табуретку рядом и Степа опять почувствовал, что краснеет. — Я тебя так давно не видел. Так что рассказывай все, что я пропустил. Девчонку себе завел? Степа пытался вести даже какое-то подобие диалога, хотя, в горле все время пересыхало, а ладошки противно потели. Сердечко отбивало неровный ритм и до Степы начало доходить, что вовсе у него не аритмия и не тахикардия. Но в то, что настойчиво лезло в голову, от тайфуна бабочек в животе при взгляде на улыбку Миши, от сжимающегося сердца на звук его голоса, Степа не мог поверить. Нет, нет, он не мог влюбиться! Это бред и нереально! Миша — парень! Он же мужчина, не девушка. Точно не девушка с таким-то разворотом плеч и мышцами, перекатывающимися под футболкой при каждом движении, к которым так и тянет прикоснуться, провести рукой. Нет! Стоп! Не тянет, надо очнуться от этого наваждения! Он не может испытывать чувства к человеку, который почти как брат ему. Степа не гей! Он не может быть геем! Степа был готов броситься на шею Богдану, который так вовремя зашел с шашлыками на кухню! Он не мог сейчас оставаться наедине с Мишей, а главное — наедине с собой. Мысли роем атаковали голову, и парня бросало то в жар, то в холод. Ему реально было плохо настолько, что в один момент показалось даже, что вот-вот стошнит. Когда этот вечер закончился, и Степа даже смог задуть свечи на торте, все разбрелись по комнатам на ночлег. Степа в ту ночь так и не сомкнул глаз. Он не понимал, почему это произошло с ним? Почему это произошло с ним именно сегодня? Он не знал, что с этим делать и как теперь жить дальше? Он не знал, как общаться и видеться с Мишей. А видеться придется в любом случае. Но одно он этой ночью понял точно. Он влюбился. Первый раз в жизни. Потом была авария. Не стало родителей. А Миша был с ним. Он был не только всегда рядом, поддерживал их с братом, стоял стеной, опорой для него и Богдана, он обосновался у Степы в сердце, обжился там, и, видимо, место жительства менять не планировал. Степка смирился. Он принял свою гомосексуальность. Поразмыслив, он реально понял, что ни разу не увлекался девочками. Лишь один раз, классе в пятом, ему вроде бы понравилась Лиза, этакая куколка с большими глазами, на которую пускали слюни все без исключения. Теперь Степа понял, что она «нравилась» ему за компанию. Он просто хотел вписаться в коллектив, уже тогда ощущая, что отличается. Подружиться с одноклассниками не вышло в любом случае, а Лиза так и осталась для него просто смазливой мордашкой. Ничем более. А еще Степа смирился со своей любовью. Он принял ее и начал хранить и лелеять, беречь как что-то бесценное. Сколько раз это чувство помогало ему, не давало отчаяться. И с Мишей он белел, краснел и заикался только первое время. Потом привык и даже научился вести себя как раньше. Как было до. Самым страшным за все эти пять лет для Степы был случай с ранением Миши. Брату позвонили вечером и сообщили, что Давыдов Михаил оставил номер Богдана как ближайшего родственника на экстренный случай и что он сейчас в реанимации. Прогнозы пока неблагоприятные. Степка увидел, как побелел брат и в ту же секунду все понял. Он с самого утра не находил себе места и все не мог выяснить, что его так сильно тревожит. Как оказалось, предчувствие беды. Когда Богдан сказал, что Миша ранен и находится в реанимации, Степа перестал дышать. Он словно попал в зыбучие пески, которые засасывали его в черную бездну. Если Миши не станет, Степы тоже не станет. В тот момент он это понял четко и ясно. Они провели в больнице безвылазно все те дни, что Миша был в реанимации. Он никогда не говорил брату, что красные глаза у него вовсе не из-за недосыпа. Когда Степа первый раз после реанимации увидел Мишу со шрамом на лице, такого родного, ни капли для него не изменившегося, он впервые за эти годы дал себе волю и провел по кривому, уродливому рубцу кончиками пальцев. Ему хотелось прикоснуться. Убедиться, что вот он, жив, он рядом, никуда не делся. И чтобы хоть как-то нарушить тишину, вставшую глухой стеной в палате, ляпнул первую чушь, какая только пришла в голову: «Шрамы украшают мужчин! Ты теперь даже на пирата похож». — Пират, блин! Жди попугая на день рождения и кораблик Лего. И не переживай, Мишаня, мы тебя даже такого страшненького любить будем, — просто потешался Богдан, зная, что уж что-что, а жалость Миша переносит еще хуже, чем больницы. Где-то через год после выписки, когда Миша ушел из СОБРа и открыл охранное агентство вместе с бывшими коллегами, они решили отметить уже Мишин день рождения у Стоцких на даче. И неважно, что был ноябрь. Их никогда не смущало, что только день рождения Богдана удачно приходился на конец лета. Что теперь, другим ограничиваться посиделками в квартире или ресторане? Нет, конечно! В тот день в их бессменную компанию влился еще один человек. Точнее, влилась. У Миши появилась девушка. Марина была приятной, красивой, с чувством юмора и неглупой. Степа ее возненавидел. Он понимал, что ведет себя отвратительно, но цеплялся за каждое слово девушки, обнаружив у себя тем вечером явные способности к сарказму. Богдан мрачнел, Миша лишь периодически поднимал бровь в немом вопросе: «Что ты творишь?». А Степа не мог остановиться. Когда Марина решила поинтересоваться у Богдана, знает ли он хорошего специалиста по пластической хирургии, Степа, у которого держать язык за зубами тогда выходило плохо, произнес: — Ты, наверное, нос хотела подправить? Ну, ты же понимаешь, что пластический хирург — не волшебник. С носом Марины было все в порядке. Не идеальный, конечно, но в пластике он явно не нуждался и Степа это ляпнул просто так, пожалев в ту же секунду. Все просто застыли. Первым пришел в себя Богдан. — Извинись немедленно! Ты что себе позволяешь вообще? Степа и так хотел извиниться перед девушкой, но от тона брата и от того, как со смесью какой-то жалости и удивления на него смотрит Миша, его перемкнуло. Степа соскочил со своего стула и понесся в комнату на втором этаже, звучно шибанув дверью. Он слышал, как брат кричал ему вдогонку, чтобы он вернулся, но Степа бежал, боясь, что заплачет прямо тут, перед Богданом, незнакомой Мариной. Перед Мишей. И все догадаются. Все узнают, что за муха укусила его. Муха по имени ревность. Степа сидел на полу в комнате, стараясь не реветь. Только красных опухших глаз не хватало для полной картины психически-неуравновешенного подростка на гормональных американских горках. Он злился на себя. Злился на эту тупую реакцию. А ведь девушка и правда была хорошая. Наверное. Он слышал, что за счастье любимого человека ты должен радоваться. Почему-то не радовалось совсем. В дверь постучали. Степа был уверен, что это Богдан. Но на пороге стоял Миша. — У тебя что-то случилось? Степа поднял на него глаза. Он показался Мише таким маленьким сейчас. Сидел в углу, обнимал свои тощие коленки, занавесился русыми волосами, отгородился ото всех. Степка, конечно, устроил цирк там внизу, но почему-то сейчас его хотелось обнять и утешить, пусть даже Миша и не понимал причины такого поведения. — Извини меня, пожалуйста. Миша скорее прочитал это по губам, чем расслышал. Он подошел и присел перед Степой на корточки. Погладил по голове. Улыбнулся ему. Ну как на мелкого можно злиться? — Да все нормально. Тебе Марина не понравилась или просто настроения нет? Степа молчал. — Ну ладно. Забей. Пошли вниз, мы торт будем резать. Тебя там не хватает. — Я, наверное, не пойду. Все нормально, просто устал. Да и школа все нервы вытянула. А Марина, она мне понравилась. Красивая. — Зато Богдан на нее теперь взъелся! Она спросила его, есть ли пластический хирург, который сможет мой шрам удалить. Степа даже опешил! И все же эта Марина круглая дура! Какой шрам? У Миши нет никакого шрама. Он самый лучший. — Так, все, хватит тут булки морозить на полу, пошли вниз. Я без тебя свечки задувать не буду. — А со мной, типа, будешь? — Степа даже улыбнулся. Ему стало легче. Миша не злится на него. — Не с тобой, а из-за тебя! Кто у нас главный любитель задувания свечей, от которого нет спасения? Ради тебя только и купил их. Вставай, пошли, Степашка. — Не называй меня так. Бесит! — Степа и Миша сказали это одновременно. — Да ну тебя! — Ты становишься предсказуемым, Степанидзе. Хватит дуться, у тебя сейчас щеки лопнут от натуги. Двигай на кухню. Марина исчезла уже через месяц. Степа по ней явно не скучал. Да и Миша тоже как-то не походил на отчаявшегося покинутого влюбленного. Степа не мог себе объяснить, но ему казалось, что пока сердце Миши никем не занято, у него как будто есть шанс. Маленькая надежда оказаться когда-нибудь тем человеком для Миши, коим был сам Миша для него. И еще Степа убеждал себя, что признается. Вот настанет этот день, когда он решится сказать, что любит. Хотя, сейчас даже думать об этом было жутко до икоты и до скручивающегося тугим узлом желудка. Ему было страшно. Страшно не столько сказать, обнажить душу. Страшно было потерять Мишу в качестве друга. Он так боялся, что Миша не только откажется принять его чувства, но и отвернется, ужаснется Степиной «ненормальности», испытает омерзение, не захочет больше видеть. Не все же такие как брат. Да и Степа Богдану самый близкий родственник, а не мальчишка, признавшийся в любви. Тут неизвестно как бы отреагировал брат, попади в такую ситуацию. Возможно, тогда он бы уже не был таким тактичным и понимающим. *** А сейчас, сидя на больничной койке, придавленный осознанием, что на этом все закончилось, и надежда песком высыпалась сквозь пальцы, Степа смотрит на Мишу и понимает, что уже никогда не сможет признаться. Никогда не сможет даже надеяться на, и без того нереальную, взаимность. Теперь он бракованный. Просто поломанный парень, которого жалко. Сейчас, скажи он, что любит, Миша даже не сможет его послать. Будет, пересиливая себя, находиться рядом, стараясь отдалиться постепенно, чтобы не задеть бедняжку, которого изнасиловали. И Степа теперь всегда будет у Миши ассоциироваться с тем, над кем надругались. Шансов нет. Будущего нет. Надежды нет. — Степ, представляю, как тебя достала эта больничная кормежка. Так что я тут сварганил нам поесть. Ты только не плюйся сразу! Вышло довольно вкусно. Сам не ожидал. Мясо с картошкой. Ты же будешь? Степа посмотрел на Мишку и улыбнулся. Искренне. По-настоящему. Нет, все же хорошо, что в его жизни было такое сильное чувство. Даже зная все наперед, он никогда бы от него не отказался. — Буду. Конечно буду, Миш. Миша даже на секунду замер. Как-то не вязалась эта спокойная улыбка его мальчишки с тем приступом, что он застал, войдя в палату. Внутренний голос настойчиво бил тревогу. Но Миша не мог ухватиться за зудевшую где-то на подкорке мысль. Сославшись на обычную паранойю, он решил все же не обращать внимания на тревожный звоночек подсознания. Все вроде бы в порядке. Да? — Ну, я погрею тогда и поедим. Чай будешь? — Миш, тут микроволновка не работает. Медсестра сказала, не включать. У них на посту есть, Богдан там мне разогревал. — М-да, и это палата со всеми удобствами? Могли бы уж давно починить или купить новую. Надо будет высказать твоему брательнику все о качестве пребывания в его отделении. — Миша, погоди! — Степа не знал, зачем позвал, это вырвалось как-то на автомате. Просто хотел посмотреть на него, наверное. Миша обернулся уже от двери. — Тебе еще что-то принести? — Нет, нет, все хорошо. Я забыл, что хотел. — Не рановато ли для старческого слабоумия? — Иди уже, а то с тобой и с голоду умереть не долго. Как только за Мишей закрылась дверь, Степа встал с кровати и открыл его дорожную сумку, лежавшую на диване. Мишу Степа знал с шести лет. И были некоторые привычки, которым тот не изменял. Искомое обнаружилось быстро. Почти мгновенно. Будто пальцы знали, где искать. Это ли не знак судьбы? Миша прогулялся до поста, где на него странно посмотрела медсестра, сказав, что ничего не знает о поломанной микроволновке в восьмой палате. Возвращаться и проверять исправность техники Миша не стал, решил уже подогреть тут. Шум в коридоре если и напряг, то не сразу. Все же это больница. Но по мере приближения к палате, он ощутил, что желудок закручивается узлом, а пальцы начинают дрожать. У него вообще никогда не дрожат пальцы! Что-то происходило в палате Степы. Миша побежал. Столкнулся с медсестрой, которая кому-то говорила в трубку, что срочно нужна каталка. Из палаты выкрикивал мужской голос, принадлежащий Семену, чтобы готовили реанимацию. А Миша залетел в палату и его сердце оборвалось. Все было в красном. Весь пол был залит красным. Ему показалось, что и стены, и потолок, в красном было все. И посреди всего этого лежал белым пятном Степа. Его Степа. Контейнер выпал из трясущихся рук. Кто-то ухватил Мишу за руку, попытавшись вывести его из палаты, но Миша рванул к лежащему неживой куклой Степе, не отдавая отчет в своих действиях. Что-то кричал Семен. Санитар все же умудрился оттащить Мишу. В палату завезли каталку. Степу, в крови, такого маленького и бледного загрузили на нее и повезли. Он не шевелился, не двигался. Миша не видел, дышит ли он. У Миши что-то щелкнуло, и он попытался побежать за санитарами, увозившими Степку. Но на его пути встал Семен, который обхватил его за плечи и пытался что-то сказать. Но Миша не слышал. Он ничего не слышал. В ушах шумела кровь. Эта кровь! Она была повсюду. Миша посмотрел на свои руки и понял, что они тоже в крови. Это кровь Степки. Как же ее много! Она не должна быть здесь, на полу. Миша не выдержал и просто упал на колени, обхватив голову руками. У ножки кровати лежал нож. Его армейский складной нож. Что он наделал? Он не уберег Степу! Он не сможет без него.