Bleu Noir

— Я не могу так больше, — сказала Адриану Хлоя спустя месяц после рождения Татин. Тот спустился на кухню, когда супруга уже сидела за столом, держа в руках чашку с давно остывшим кофе, к которому, кажется, так и не притронулась. — И тебе доброе утро, — сухо ответил Адриан, наливая кофе и себе.       Хлоя в ответ лишь одарила его тяжелым, хмурым взглядом. Ее стилист еще не пришел, и Адриан видел синяки у нее под глазами, бледную кожу и впалые щеки. Кажется, он даже понимал, о чем говорила Хлоя — видеть себя такой ей было невыносимо. А причина — их брак. Этот фарс, который давно надо было прекратить. — Сколько их у тебя было? — спросила она, глядя Адриану прямо в глаза. Он привык к этому взгляду, однако не привык к столь усталому тону и жалкому виду гордой супруги. — А у тебя? — не остался он в долгу, внимательно наблюдая за реакцией жены. Та поджала губы и наконец отвернулась, делая глоток из чашки. — Четверо, — ответила она, разглядывая черную жидкость в своей кружке. — Одна, — произнес Адриан и поймал на себе удивленный взгляд Хлои. — Одна единственная женщина, которую я всегда любил. Знаешь, я влюбился в нее еще подростком, — он сел на соседний стул и отпил из кружки горячий кофе, чувствуя расходящееся по телу тепло — не столько от бодрящего напитка, сколько от собственного признания. К тому же, он испытывал непонятную радость, предвкушение, потому что рано или поздно этот разговор должен был произойти, и как знать — может, они, наконец, придут к чему-то. — Она не отвечала мне взаимностью, но я все равно ее любил. И чем чаще она мне отказывала, тем сильнее я в нее влюблялся. В какой-то момент мы сблизились, стали постепенно открываться друг другу, узнавать друг друга с разных сторон. Но отец вынудил жениться на тебе. Однако и без нее я больше не мог. Она единственная, кого я когда-либо любил и больше ни одну женщину не смогу полюбить так же сильно. Пойми, Хлоя, наш брак — это изощренная пытка. Мы попробовали, и у нас не получилось, так что… — Я не могу дать тебе развода, — решительно перебила его Хлоя, но Адриан отчетливо услышал в ее голосе сожаление. — Это слишком ударит по моей репутации. Да и наш брачный контракт действует еще два года.       Да, Адриан додумался включить пункт о том, что если у них в браке не родятся дети, то брак может быть аннулирован. Правда, он не думал, что Хлоя как-то сумеет исправить оговоренную цифру, потому что о таком сроке он услышал впервые.       Она поднялась из-за стола, оставляя почти нетронутый кофе и дальше стыть, бросила взгляд на Адриана и вздохнула. — Ты можешь больше не жить со мной. Но развод получишь не раньше, чем истечет наша брачная договоренность. — Тогда мы должны были развестись еще пять лет назад! — Адриан вскочил из-за стола, и ему показалось, что он готов ударить ее. — Как ты посмела изменить контракт?!       Хлоя в ответ лишь фыркнула. — Имея деньги и знакомства — это не так трудно. — Она ненадолго замолчала, а потом добавила: — Намного сложнее любить человека и видеть его отвращение к себе. — Так может, ты сама в этом виновата? — заметил Адриан, вложив в свой голос побольше сарказма самого мерзкого пошиба.       Хлоя ничего не ответила, покачала головой и вышла из кухни, оставив его одного. — Значит, деньги и связи решают все? — задумчиво повторил Адриан, а потом ухмыльнулся, опустив голову и сжав пальцы в кулаки. — Хорошо, Хлоя. Спасибо за идею.

***

      Быть матерью — работа тяжелая и очень ответственная. Особенно трудно это далось Маринетт. В городе то и дело появлялись акумы: нечасто — в последние пару лет они появлялись от силы раз в месяц-полтора, — но сейчас их появление и вовсе было нежелательным. В первый раз, когда она услышала по телевизору об акуме после возвращения домой, она не знала, как поступить. — Тикки, — растерянно позвала она квами, — что мне делать? — Ничего. Кот Нуар справится сам, — отозвалась Тикки откуда-то с книжных полок. Натаниэль был дома, в оранжерее: что-то рисовал и просил пару часов его не беспокоить. — Но… Нат ведь дома.       И что квами могла ответить на это? Маринетт не сможет уже как обычно сказать, что идет в магазин или к Алье. Татин лежала на ее руках, забавно причмокивая и давя маленькой ручкой ей на грудь. Маринетт прекрасно понимала, что не должна нервничать — это плохо скажется на ней и на дочке — но Кот впервые сражается без нее, и Маринетт не могла не волноваться.       Что же делать…       Она подтянула к себе ноутбук и начала внимательно наблюдать за новостями в Ледиблоге. Включила новостной репортаж с места событий по телевизору, и, наблюдая за битвой через экран, поняла, как сильно ей страшно за Нуара.       Татин уснула, насытившись, и Маринетт поспешила отнести ее в детскую и устроить спать в кроватке. Потом помчалась в ванную, закрылась там и превратилась в Ледибаг. — Нуар! — она позвонила напарнику по коммуникатору. — Я… я не могу прийти, прости… — О чем ты, моя дорогая Леди? — услышала она такой знакомый, полный теплоты голос, хотя немного и сбившийся из-за напряженной схватки. — Даже не думай выходить из дома! Оставайся с котенком. Я сам к вам приду. — Я открою окно в ванную на втором этаже. Нат сейчас рисует в оранжерее. — Понял, — услышала она бодрый голос Нуара. — Скоро буду. Не волнуйся.       И он сбросил вызов.       Маринетт начала расхаживать из угла в угол, сцепляла пальцы между собой и подносила их к лицу, покусывая кончик ногтя от волнения. Она старалась не думать, как эта ситуация выглядит со стороны: что ее муж — святой человек! — спокойно занимается любимым делом, а она за его спиной таскает к себе любовников. Вон, даже средь бела дня их к себе уже пускает! Потом мысль переключилась на Нуара: вот он — израненный, с истекающим временем трансформации — из последних сил сдерживает натиск врага, а она здесь, не может никуда рыпнуться, из-за чего волнение было особенно сильным. Осознавать собственную беспомощность было так ужасно!..       Затем она заметила в окне приближающееся черное пятно, и от сердца тут же отлегло. Нуар легко скользнул к ней через окно, сжимая в кулаке пойманную бабочку. — Вот, — сказал он ей, окинув быстрым взглядом ее фигуру. — На счет три?       Маринетт только кивнула.       Она привычным движением очистила бабочку, и та вылетела прочь. Маринетт едва успела снять трансформацию, как ее притянули в объятия и слишком пылко поцеловали.       Раньше она только читала в романах, что от поцелуя любимого голова идет кругом, ноги становятся ватными и в голове не остается ни одной мысли. Сейчас Маринетт сама ощущала себя героиней такого романа. Кот был выше нее, поэтому приходилось запрокидывать голову; он прижимал ее к себе, оплетая рукой за талию, другую прикладывал ладонью к щеке и целовал так пылко, так чувственно, как никогда раньше. А может, это у нее чувствительность после родов обострилась? Хотя какая там чувствительность… Она целых полторы недели после этого чувствовала себя неважно. Если бы не душевный подъем, вряд ли бы так быстро справилась. — Маринетт, — послышался стук в дверь, и она обрадовалась, что заперла ее, — у тебя все в порядке?       Маринетт пришлось нехотя отстраниться от Кота. Она повернулась к двери, стараясь выровнять дыхание и ничем не выдать своего взволнованного состояния. Взволнованного тем, что она стоит сейчас в объятиях другого мужчины, который, как мальчишка, обвил ее обеими руками и теперь покрывал быстрыми поцелуями ее шею и плечо. — Да. Все хорошо. Я сейчас выйду, — крикнула она в ответ стоящему за дверью Натаниэлю, а потом зашептала Коту, пытаясь оттолкнуть его. — Совсем с ума сошел? — Прости, моя Леди, — мурлыкнул он знакомым тоном, которого Маринетт не слышала много лет. В его глазах снова искрились лукавые отблески, и такая родная, знакомая нуаровская усмешка украшала губы. — Не смог удержаться. — Все, иди уже, — не смогла не улыбнуться Маринетт. Она дотянулась до крана, включая воду. — Когда ты придешь с Татин к нам домой? — быстро спросил Нуар, будто боялся передумать. — На следующей неделе, — немного подумав, ответила Маринетт. — Нат уезжает в пятницу, и его не будет до воскресенья. — Я буду ждать.       Он поцеловал ее на прощание в висок, задержав прикосновение на пару секунд, и Маринетт осталась одна в ванной. Сердце в груди стучало как у глупой пятнадцатилетней девочки, которой парень ее мечты только что признался в любви.

***

      Сказать, что она не волновалась, было невозможно. Волновалась, и еще как! Но вся ирония была в том, что ей ни в коем случае нельзя было демонстрировать свою нервозность окружающим, особенно Натаниэлю. Немногие проколы она списывала на послеродовую депрессию. Тем более, в ее случае поводов хандрить было чуть больше десятка. Нат только сочувственно смотрел на нее, целовал быстро в губы и спрашивал, нужно ли ей что-нибудь купить. Маринетт давала ему список, состоящий в основном из наименований детских товаров. Их жизнь действительно стала походить на обыкновенную рутину самой обыкновенной семьи.       Обычно именно этот период — самый сложный: проверка отношений на прочность, который выдерживают единицы. В это время страсть отходит на второй план, чувства притупляются. Но, кажется, Натаниэль любил ее с каждым днем все больше, и это пугало Маринетт.       Она не знала, к какому итогу придут они с Котом; и если все-таки решат жить вместе, как обычная семья, не таясь ни от кого, — как она объяснит все Нату? Ей не хотелось разбивать ему сердце. Она прожила столько лет вместе с ним, была рядом в моменты его триумфа, ухаживала за ним, когда он болел, обнимала, когда он плакал из-за трудностей и непонимания. Он всегда был творческой натурой. Еще с коллежа у него было свое видение мира, и чувствовал он его как-то по-другому. С возрастом это, конечно, стало уже не так ярко выражаться, но иногда на него накатывала хандра. В такие моменты Маринетт всегда была рядом, отвлекала, как могла, давала ему поддержку, в которой супруг так нуждался.       А сейчас Маринетт планирует разбить ему сердце. Забрать у него ребенка, в котором он души не чаял, признаться, что родила его от другого мужчины. Ну не отвратительный ли она человек? На месте Тикки она давно бы потребовала талисман обратно, чтобы передать его достойной девушке, у которой все еще сохранились моральные ценности.       В первые два года брака с двумя разными мужчинами ее еще мучала совесть. Но когда Маринетт решилась затащить Натаниэля в постель, чтобы потом выдать ребенка, которого носила от другого мужчины, за его, она почти не чувствовала раскаяния. Она утешала себя мыслью, что не одна такая на свете, что многие женщины так поступают: врут своим мужьям, рожая детей от любовников, а глупые мужчины слепо верят своим благоверным, любят чужих детей, не подозревая о таком грандиозном обмане.       Но Татин была похожа на Нуара. Даже в таком возрасте, когда ей не исполнилось еще и трех месяцев, черты ее отца угадывались слишком хорошо (или просто Маринетт хотела видеть сходство и специально его отыскивала?). Алья же знала, что Татин не родная дочь Ната, но ей бы даже в голову не пришло, что крестница может быть дочерью супергероя. Хотя Алья в худшем проявлении своего любопытства пыталась вычислить любовника подруги, но Маринетт за столько лет знакомства с Сезер научилась бережно оберегать свои секреты, подсовывая подруге мелкие незначительные тайны и выдавая их за грандиозные личные переживания. Так Алья до сих пор не догадалась, что ее обожаемая Ледибаг все эти годы чуть ли не каждый день пила с ней на кухне чай; что с обожаемой Ледибаг они как-то ради эксперимента напились в каком-то ночном клубе, а потом шатались по городу, громко распевая старые песни, и потом Нино пришлось забирать их из отделения полиции. Это обожаемая Ледибаг была свидетельницей на ее свадьбе, была с ней, когда Алья рожала Джозу, и это Ледибаг стала его крестной.       Кажется, то, что она столько лет скрывает от Альи правду, мучило Маринетт сильнее, чем осознание, что она — падшая женщина, живущая на две семьи.       Алья стала крестной-матерью Татин. На роль крестного-отца Натаниэль хотел позвать своего хорошего друга, но Маринетт умоляла, чтобы эту роль взял на себя Нино. Она уже и не помнит, какими словами убеждала Ната, какие аргументы приводила, но своего в итоге добилась. Ведь она не могла позволить крестить свою дочь постороннему человеку, тем более что документальный отец никакого отношения к ней не имел. Не то, чтобы Маринетт была религиозна — воспитанная в семье, где родители верили в разных богов, ей было нереально проникнуться этой темой. Сейчас же это вдруг оказалось для нее важным. Наверное, потому, что Натаниэль всегда решал за нее, как для нее будет лучше, и она не могла позволить, чтобы это же распространялось на Татин.       Почему она так ревностно пыталась уберечь дочь от человека, который ее любит и души в ней не чает? Маринетт хотелось бы это изменить, но ничего не могла с собой поделать.

***

      Она впервые пришла в эту квартиру в своем обличии и через дверь. Замок, хоть и смазывался время от времени, но все равно отпереть его удалось с трудом — как и пропихнуть внутрь коляску, в которой спала Татин. Хотя нет — уже не спала, а с интересом разглядывала, куда ее приволокли. Интересно, она понимала, что это не ее дом? — Можно? — осторожно спросил Нуар, уже ждавший их в комнате, когда Маринетт внесла туда Татин.       Маринетт только улыбнулась, кивнула и передала ему дочь. Было видно, что Нуар никогда до этого не держал таких маленьких детей на руках. А еще было видно, что он явно искал в Интернете, как это делается. Ему было не очень удобно держать так руки, не удобно это было и Татин, но она явно оживилась, увидев незнакомое лицо перед собой. Она задрыгалась и начала издавать звуки, похожие на смех.       А вот Кот выглядел напуганным такой реакцией и тут же прижал Татин к себе покрепче, чтобы она не упала. Но его глаза сияли — особенно тогда, когда он более или менее с ней освоился и поцеловал в маленькую щечку. Татин вдруг затихла в его руках и прижалась, выражая полное доверие.       У Натаниэля она кривлялась и капризничала.       Это было счастье: видеть их вдвоем, когда Нуар так бережно прижимал Татин к себе, а дочка смотрела на отца, улыбаясь беззубым ротиком и выглядела радостной от того, что видит его — незнакомца в маске. Могла ли она чувствовать, что это ее родной отец? Наверное, могла, иначе как еще объяснить такое доверие к тому, кого она видит впервые? — Нам… нам надо поговорить, — тихо произнесла Маринетт, решившись нарушить эту идиллию. Нуар медленно перевел на нее взгляд и лишь прикрыл глаза, соглашаясь.       Он вернул ей дочку, и Маринетт попросила Нуара перенести коляску в спальню. Пока она укладывала Татин спать, прошло около получаса. Маринетт считала, что этого времени достаточно, чтобы Нуар обдумал все и, наконец, сегодня они пришли к какому-то итогу.       Он был в своем облике супергероя, когда Маринетт вернулась. Наверное, так ему было легче сосредоточиться, ожидая ее в кухне. Стоя у окна, он смотрел на тихую типично европейскую улочку со сплошными домами: хотя машины и ездили, но дорога была не самая оживленная, всего из двух полос. На балкончиках у соседей росли цветы, на углу располагалась небольшая кофейня, а на другой стороне — книжный магазинчик. Это был уютный уголок. Здесь Маринетт отдыхала душой, чувствуя себя спокойно в их небольшой квартирке. Но вернется ли она еще сюда?       Ей тоже было страшно; страшно, когда она застыла на пороге, и Нуар медленно повернул к ней голову. — Я не отказываюсь от своих слов, — медленно проговорил он, опустив взгляд. — Я сниму маску, если ты действительно этого хочешь. — Полагаю, — стараясь придать голосу как можно более беззаботный тон, ответила Маринетт, — раз уж я родила от тебя ребенка, то это будет справедливо.       Нуар втянул воздух сквозь сжатые зубы и потянулся рукой к волосам, приводя их в еще больший беспорядок. Отросшие, они были убраны в хвост, и теперь светлые пряди, выбившись, лежали на плечах, дополняя картину его внутреннего отчаяния.       Он не знал, с чего начать, потому молчание затянулось слишком надолго. Он все ходил по кухне, то начиная говорить, то сбиваясь с мысли.       Маринетт это надоело. Она решительным шагом сократила расстояние между ними, поймала его руки, посмотрела с мольбой в глаза и тихо попросила: — Я приму тебя, кем бы ты ни был. Я уже давно приняла тебя. Пожалуйста, я просто не хочу больше тайн между нами.       Нуар зажмурился, делая глубокий вздох. А потом открыл глаза, перехватил ее руки и поднес их к своим губам, с нежностью прижимаясь губами к каждой по очереди. — Ты знаешь меня, — сказал он тихо, поднимая на нее совершенно несчастный взгляд. — Давно знаешь…       Маринетт смотрела на него с недоверчивостью, пока не понимая, что он имеет в виду. — Ты даже была влюблена в меня, когда-то.       Кажется, в ее глазах отразилось понимание: Нуар горько усмехнулся и, отпуская ее руки, сделал шаг назад. — Плагг, отмена трансформации.       …       Маринетт не знала, что чувствовать и как на это реагировать. Когда она увидела перед собой Адриана Агреста, внутри все будто заледенело, оборвалось, и в голове сделалось пусто.       Она говорила, что приняла его. Да, так и есть. Чего уже переживать, если у них есть общий ребенок, общее прошлое, и сами они давно это переросли. Но увидеть перед собой человека, которого она когда-то так самозабвенно любила, ради которого отказывала в любви другому, и — что за ирония! — этот парень и оказался любовью всей жизни, было… неожиданно. Неожиданно настолько, что в груди начало саднить и сделалось больно. Маринетт показалось, что она разучилась дышать.       Адриан Агрест — первая, подростковая любовь всей ее жизни. Выходит, она не преувеличивала, когда громогласно заявляла такое?       Нет, это слишком много. Намного больше, чем она могла перенести сейчас.       Не говоря ни слова, она развернулась и молча вышла из кухни.       В спальне она села на постель, вцепляясь руками за ручку коляски, и начала бездумно ее качать, убаюкивая дочку, уснувшую в ней. И совершенно не заметила слез, обжигавших похолодевшие щеки.       Только почему она плачет: из-за досады или облегчения? В этом еще предстояло разобраться.