В целости и сохранности

Всякий из них был рослый. И этот не исключение. Каждый носил одну и ту же прическу, бобриком на затылке и стрижеными висками. Парень опредёленно пошёл к тому же парикмахеру. И каждый принимал свободную, расслабленную позу, закладывал руки за спину и глядел в оба. Но этот юноша... ....совсем незаметно отличался. Сокджин не смог определить разницу с первого взгляда. Принц переменил на своем веку тучу нянек, воспитательниц, наставников, и, наконец, перешел от учителей к телохранителям, лакеям и прочей разноцветной, шумной свите. Так вот, телохранители, конечно, не были похожи друг на друга как две капли воды, но и особыми чертами не отличались. Словно каждый из них прошёл суровую школу и овладел искусством растворяться в толпе, обезвреживать мины и разоружать противника, а также умел сохранять постоянную бдительность. Сохранять часами и часами, несмотря на одуряюще скучную болтовню о политике. Может, всё дело в возрасте. Принцу исполнилось двадцать – больше, чем нынешним призывникам – но новенький просто казался другим. И он был первым телохранителем явно младше Сокджина (хотя ненамного, и на том спасибо). Странное чувство. Будто всё становилось с ног на голову – медленно и постепенно, но непреклонно и незаметно. А может, дело в том, что парень казался довольно рассеянным. Он мог отвлечься на причудливый узор на гобелене или на нитку, торчащую из рукава. Добрая часть телохранителей сосредотачивалась на одной-единственной задаче, но этот малый напрягал извилины, обдумывая сотни мыслей. Его мозг работал на полную катушку, выдавая импульсы на скорости света и порой уходя от решения насущной проблемы. – Сколько вы служите телохранителем? – спросил Сокджин в один прекрасный день. Принц откинулся на спинку так называемого трона, который на самом деле был очень старым и совершенно неудобным стулом. Целое утро он подписывал пустяки – малые указы, благодарственные письма для высоких чинов, массовую рассылку для молодоженов по всей стране – и мог перевести дух на пару мгновений, пока слуга отлучился за очередной нелепицей, которой требовался королевский росчерк пера. – Для Вас? – страж моргнул, а потом поднял глаза к потолку. Его губы шевелились, пока он считал. – Чуть больше недели, – запнулся он. – Э... Ваше Высочество. Сокджин подпер голову рукой, стараясь не показывать недовольства. Ему уже в 12 лет опротивело, как все величают его "Ваше Высочество", и за 8 прошедших лет любви к обращению не прибавилось. – Но вы же проходили обучение, в школе или подобном заведении? Верно? – Два года в военной академии, Ваше Высочество. – Хм, – Сокджин чуть склонил голову и украдкой посмотрел на задний карман брюк своего телохранителя. – И в академии усиленно проходят Декарта? Страж мигнул и почти взглянул на принца, но удержался и продолжил смотреть перед собой: "Простите, Ваше Высочество?" – Discours de la méthode pour bien conduire sa raison, et chercher la vérité dans les sciences,* – произнес Сокджин. Он наклонил голову вбок и прочитал название томика, выглядывавшего из заднего кармана чужих брюк. – Для лёгкого чтения на досуге, я полагаю? О Боже. Теперь покраснел. Так трогательно, просто до безобразия. – Я... я долго корпел над книгой, – выдавил юноша и сжал кулаки за спиной, в то же время еле заметно поворачиваясь на месте. Словно он пытался скрыть труд Декарта от глаз принца. – В работе много специальных терминов на французском, так что я провёл время с толком, и... – он вдруг замолчал и прижал "ухо" плотнее. – Вас понял, – отозвался он секунду спустя. – Неужели у вас неприятности из-за того, что вы братаетесь с пленным? – язвительно пропел Сокджин. С явной досадой он переложил ногу на ногу и оставил переплетённые пальцы на колене. – Мне полагается считать, что я могу говорить с кем угодно и о чем угодно, ведь наследник престола всё же именно я. И было бы просто прекрасно, если бы к титулу прилагались небольшие послабления. Например, послеобеденный сон. Или общение с другими людьми. – Вовсе нет, – тихо произнес охранник, осторожно выступил вперёд и оправил пиджак. – Королева вызывает Вас. В свой кабинет. И я обязан сопровождать. Принц закатил глаза, совсем не пытаясь скрыть досады: "А, так вот в чём дело? Тогда не смею вас задерживать. Прошу! – он встал, смахнув пыль с брюк. – Всё для вас". Думается, было довольно грубо с его стороны вымещать всю злость и негодование на бедном телохранителе, который был ни в чем не виноват. И по-хорошему стоило ворчать на другое. Но ведь истинная причина его большого возмущения была бесплотна и невидима глазу; истинная причина такого огромного возмущения выражалась в государственных полномочиях, перешедших по праву рождения. И злосчастный страж был просто удобной мишенью. По крайней мере, погода стояла неплохая – зима наконец-то начала уступать весне дорогу после долгих веков ледяного дыхания крепких морозов – и быстрее всего добраться из комнат принца в покои королевы можно было через сады внутреннего дворика. Дул лёгкий ветер, пощипывал слабый морозец, и свежая листва на деревьях бросала тень на дорожку из гравия. Ветви чуть шумели на ветру. Два дня кряду дорожка стыла на холоде, лужи то там, то сям обратились в лёд; укрытая едва различимым стеклом, она стала непроходима. Но пришла оттепель, дорожку подновили, и в благостной тишине утра одна лишь юная листва шелестела на ветру, жужжали газонокосилки где-то вдали да шуршал гравий под ногами. Быть может, из-за мирной обстановки Сокджин ничего не заметил. Видимо, отвлёкся. Возможно, он до сих злился потому, что его швыряли туда-сюда, совсем как фишку в настольной игре, и конца-края было не видать. Причина не так уж и важна. Гололедица на дорожке не привлекла особого внимания принца, зато увлекла его в полёт. Ужасное, внезапное и неизбежное падение спиною вперёд. И первое, что он заметил в резком движении (конечно, кроме того, что земля вдруг ушла из-под ног) – холодный воздух, просвистевший мимо ушей. А потом он увидел голубое-голубое небо. И наконец, почувствовал своего телохранителя, который бросился на землю, приняв на себя Сокджина. Они полежали минутку, тяжело дыша. Принц осел на лежащем ничком телохранителе мертвым грузом и немного помолчал. "Вы немного не справляетесь", – сказал Сокджин, не отрывая глаз от невероятно голубого неба. – Не согласен, – прогудел телохранитель. Низкий голос отозвался дрожью в груди принца. Телохранитель осторожно приподнялся на руки, оторвав себя от земли, перекатился, а потом выпрямился и наклонился к Сокджину, помогая принцу. – Вы в порядке, не так ли? Сокджин оглядел себя. Он и вправду оказался цел и невредим. И даже костюм почти не тронула грязь, если не обращать внимания на предательские пятна на низе брюк. Но страж запачкался с головы до ног; камушки и палые листики облепили одежду. По скуле мазнуло грязью, но так ему даже было немного к лицу. Правой рукой охранник бережно придерживал запястье левой. – Как ваше имя? – полюбопытствовал Сокджин, поймав себя на том, что ему вдруг стало интересно, чем живет и дышит его страж. – Ким Намджун, – ответил тот, склонив голову в быстром поклоне. – Ваше Высочество. – Ради всего святого, – принц тяжело вздохнул. – Прошу, зови меня Джином. Не выношу, когда то и дело твердят "Ваше Высочество". Намджун на мгновение озадачен: "Э-э, – промекал он. – А-а. Если... Если таково Ваше желание, то можно считать... – он замер на полуслове и едва изменился в лице, потревожив больное запястье. – Что это королевский указ?" Принц пожал плечами: "Как пожелаешь. Лишь бы ты звал меня Джином. А теперь нам нужно дойти до маминого кабинета, чтобы ты мог пойти к врачу. Полагаю, рука сломана, – он склонил голову набок. – Я ведь говорил, что ты не сдюжил?" Намджун повёл плечами и ухмыльнулся от уха до уха первый раз за всё время. Боже, какие щёки. – Да нет, – телохранитель снова отнекнулся. И заметно расслабился, перестав быть таким скованным. – Ты не поранился.

***

Автомобиль постепенно замедлил свой ход, и гравий зашуршал под колесами. Они проделали весь путь от большого дворца (в котором Сокджин пропадал целыми днями после того, как стал играть более заметную роль в правительстве) до зимней резиденции, что на самом юге страны, в относительной тишине. Водитель оставил перегородку, и Сокджин решил не включать музыку. Всё равно в машинах королевской семьи были только трескучие записи классической музыки, а принц всегда забывал включить в коллекцию музыку на свой вкус. Намджун сидел рядом, положив руки на колени и устремив свой взгляд вперёд. Его лицо будто окаменело. Виды разной красоты сменяли друг друга за окном, но бесстрастное лицо телохранителя застыло в одном и том же выражении. В какой-то миг Сокджин ткнул его в бок, пытаясь оживить телохранителя, но Намджун просто сгримасничал и снова посерьезнел. "Всё ясно", – вздохнул про себя Сокджин и уставился в окно. До самого конца пути. Намджун был его личным стражем вот уже два года. Принц приходился довеском к номинальному правителю страны и почти не подвергался опасности в повседневной жизни, но спокойнее всего было, когда Ким Намджун стоял в трех шагах позади. Он был выше на пару сантиметров, и его очи видели всё. Он знал, когда замолкать и когда говорить. Но, пожалуй, самым важным было то, что Намджун, когда ему чудилась даже самая ничтожная угроза, нимало не задумываясь, всегда прикрывал Джина собой. Но сегодня всё пошло наперекосяк. Намджун был тише воды ниже травы. Когда они отправлялись куда-нибудь и водитель поднимал перегородку, они обыкновенно перебрасывались шутками или обменивались сплетнями о званом вечере или другом увеселении, на котором Сокджину довелось побывать на минувшей неделе. Намджун по долгу службы непременно увязывался за принцем. Бывало и такое, что страж обстоятельно рассказывал о положениях философской школы, которые недавно проштудировал. Они излучали дружелюбие. Они и были друзьями. А сегодня они вели себя как чужие, и Сокджин не мог уразуметь, в чем причина. Может, пока он не смотрел, между ними пробежала кошка. Может, Намджуну опостылело его общество, ведь принц исполнял свои обязанности, и ему не хватало ни сил, ни времени, ни желания на иные дела. Наверное, телохранителю приелись и анекдоты, и глупая болтовня. Возможно, ему осточертело, что они с Сокджином начали звать друг друга просто по имени, а потом придумали клички. Они сочиняли всё более забавные и смешные прозвища, пока однажды Сокджин не пропел почти беззвучно "дорогой~", прикрыв смеющийся рот. Намджун тогда разразился неслышным смехом, прямо в разгаре торжественного вечера. На протяжении двух лет они потихоньку сближались и стали больше, чем принц и телохранитель. Похоже, перемена назревала давно, а Сокджин её не предвидел. Машина остановилась, гравий хрустнул под шинами, и Намджун открыл дверцу на своей стороне без единого слова. Он обогнул машину. Звук шагов разносился в тишине. Телохранитель остановился перед дверью Сокджина и отворил её для принца. – Выше Высочество, – отчеканил Намджун, упорно смотря на лацкан чужого пиджака, где расцвёл отделанный золотом и драгоценными камнями изящный фамильный герб. – С возвращением в Намдоль. – Благодарю, – отозвался Сокджин, выдерживая ту же холодную ноту. Несмотря на отчужденное поведение Намджуна (не просто отчужденное – он вел себя так, словно они была едва знакомы, словно и не было двух лет дружбы), приходилось осторожничать и на людях держать себя самым деловым образом. Водитель проводил их до входа, прислуга выстроилась у дверей и приветствовала благородного сына, дворецкий стоял у самой парадной и заметно тревожился и в то же время невероятно гордился собой. Намджун всё так же двигался в трёх шагах позади и смотрел себе под ноги. Сокджину было бы куда легче, если бы страж проявил прежнюю симпатию тогда, в машине, пока они были только вдвоём. Визит выдавался коротким. Просто поездка на выходные – убедиться, что имение подготовили к зимним каникулам королевской семьи, что все обставили наилучшим образом, что его отцу обеспечили надлежащий уход. Даже при том, что король тихо чахнул под неустанным прицелом СМИ. Новостные сводки, которые доставили к завтраку, заслонили свежие заботы, земельные улучшения, обновления и изменения. Так что Сокджин рассеянно пролистал газеты. Он заключил, что Намджун прочитает материалы и поделится с ним. Тому лучше удавалось быть в курсе подобных вестей. Принц ступил внутрь холла и зашагал было дальше, когда до него дошло, что дворецкий всполошенно говорил о чём-то, обеспокоенно ломая руки. Что-то о подновлении крыши. О...водосточных трубах? – Принц утомлён дорогой, – сквозь неприятную воркотню прорезался низкий, приглушенный голос Намджуна; прорезался острым скальпелем. – Полагаю, вам следует проводить его... – Я в норме, – оборвал его Сокджин, чувствуя дух бунтарства. Конечно, он и раньше выходил за рамки правил. Разумеется, редко, совсем не чета его младшему брату. Но Сокджин тоже убегал и ввязывался в мелкие авантюры, и сегодня... Сегодня он противился кому угодно, только не своим родителям. Сейчас он лишь смутно понимал, против чего выступает. Наверное, ему пришлись не по вкусу слова и поступки Намджуна, который перекроил их отношения из дружеских в чисто трудовые всего за пару дней. – Я бы хотел взглянуть, – добавил принц, повернувшись ко дворецкому и демонстративно не обратив внимания на досадующего, слегка покрасневшего Намджуна. – На починку, о которой вы говорили. – Разумеется, – обронил дворецкий после молчания. Его глаза метались туда-сюда, натыкаясь то на принца, то на телохранителя. – Прямо сейчас? – Прямо сейчас, – нажал Сокджин. – Не слушайте прочих, я не столь утомлён. Намджун прикусил язык. А дворецкий, неловко кивнув и шагнув назад, поклонился и энергично показал в нужном направлении: "Прошу-прошу, сюда..." На самом деле Сокджин был измотан. Ночью принц не сомкнул глаз (и не мог вспомнить, почему, хотя в полчетвертого ночи причина была ясна как день), и дорога в поместье всё никак не кончалась, и он не подумал взять книгу. Ведь он знал, что неплохо скоротает время, подначивая Намджуна. Но вместо приятной беседы они мухами увязли в янтаре неуклюжей тишины. Сокджин устал, а теперь они выходили на свежий воздух. Намджун словно воды в рот набрал. И пусть он по-прежнему держался в трех шагах позади, но чувство было такое, что их разделяло по меньшей мере три километра. – Дальше я пойду сам, – выпалил Сокджин и чуть позже осознал, что снова невежливо обошелся с дворецким. Но все же величественно кивнул. – Оставьте нас. Мне бы хотелось осмотреть земли одному, с вашего позволения. Прошла минута или две, и они остались совсем одни. На дворе стоял октябрь с прохладным дуновением ветра. Лето понемногу сходило на нет, а воздух нет-нет, да обдавал холодом тело. Поместье возвышалось громадой, отбрасывая густую тень на газон. Сокджину показалось, что за ним наблюдают, будто каждое из высоких окон зияло пустой глазницей. Словно дворец на краткий миг стал сторожевой башней, словно надзиратель дожидался, когда узник оплошает. – Я уж было подумал, что не избавлюсь от него, – пробормотал Сокджин под нос так, чтобы его слова уловил только Намджун. – Ммм. Точно. Они ведь ещё вели игру под названием "Сегодня я тебя не знаю". Интересно, когда это игра началась и какие у неё правила? Сокджина всё никак не могло осенить, как же в неё играть, когда делать ход и как вообще победить. Так что принц просто сдался и зашагал по тропинке, оглядывая холмы, перетекающие в горы. Чистая темно-зеленая листва сливалась вместе с желтой и золотой, рыжей и слепяще огненной. Оттенки менялись по мере того, как садилось солнце на юге. Зима приближалась, и солнце стояло низко. Впереди, около самой крыши и нашлось обновление, о котором, наверное, и говорил дворецкий – подвесили строительные леса, окружающие наружную стену поместья. Там же примостилось несколько банок шпатлёвки и инструмент, назначения которому Сокджин, при здравом размышлении, понятия не имел. Пустота окон в этом крыле казалась страшнее; они белели бумагой, которая прикрывала стекла от случайных брызг краски, замазки и прочего и прочего. Они были одни, вокруг не было ни души – ни водителя, ни слуг. Не было зорких глаз, что видят издалека. – Какая муха тебя укусила? – негромко спросил Сокджин. И в тот же миг Намджун открыл рот: "Нам надо поговорить". Принц встал как вкопанный и начал изучать свои туфли. Каждое утро его обувь кто-то чистил и натирал до блеска. И без сомнения, этому человеку платили слишком мало, и не ценили по достоинству, и считали, что лишь такая работа тому по плечу. За два года в обществе Намджуна принц узнал много неприкрашенной правды. А в эту минуту он мучительно решал, кто из них должен выложить всё первым. – Так говори, – произнес он наконец, стараясь говорить ровно, но голос жалобно задрожал. И на мгновение повисла тяжелая, ужасная тишина. – Знаешь... Со мной провели беседу, – начал телохранитель. – Насчёт тебя. Насчёт нашей дружбы. Сокджин повернулся в его сторону, но не взглянул в упор, а лишь гневно зыркнул и натянул страшную мину: – А, так теперь мне запрещается заводить друзей? – Я не могу быть твоим другом, – тихо ответил Намджун, быстро полоснул взглядом по лицу принца и снова опустил взор на дорожку из гравия. – Ты...ты из королевской семьи, Джин. – Принц чуть не дрогнул, услышав знакомое прозвище. – А я – твой телохранитель. Это всё, что нас связывает. Только это нам и дозволено. Мы не друзья. Мы не..., – он замолк, несильно сжав руки в кулаки. – Я – телохранитель, и больше ничего. Я не могу быть другом. Твоим другом. – Ты говоришь чужими словами, – вырвалось у Сокджина. – Я понимаю, что не стоит валять дурака когда взбредет в голову, мне ведь уже 22, я кронпринц и я должен отвечать за свои поступки как взрослый человек, но я же могу... – Ты можешь делать всё, что душе угодно, – снова раздался низкий, приглушенный голос Намджуна; резанул совсем как лезвие. Страж всё так же смотрел вниз. – Но я не могу. Вот и всё. Именно в этом и разница. Так что, пожалуйста, не надо... – Не надо что? – Не надо, – Намджун облизнул пересохшие губы. Этот жест Сокджин заприметил еще год назад, но не знал хорошенько, как истолковать. – Пожалуйста, не надо... Вести себя так. Сокджин окинул телохранителя ярым взглядом: "Как? Как именно? Намджунни..." – Как друг, – хрипло ответил страж. Его лицо едва заметно исказилось. Он глубоко вдохнул и по-прежнему не поднимал глаз. – Не надо относиться ко мне как к другу. И не надо со мной дружить, как будто нам можно дружить. И не зови меня Намджунни, или Джунни, или дорогой... В груди принца болезненно сжалось, и он в неверии ступил назад: "Да к чёрту...". Всё случилось в один миг. Стальной стержень, на котором держалась вся хлипкая конструкция, врезался в спину Сокджина и опасно зашатался; доски затрещали на балках. Намджун и Сокджин вздернули головы вверх, но оба не смогли уловить ту самую секунду, когда леса из дерева и железа поддались неизбывному земному притяжению. Всё случилось так быстро. Раздался страшный грохот. Наконец, всё улеглось. Пыль повисла в воздухе. Где-то потихоньку разъезжались углы и позвякивали железные балки... Сокджин лежал на гравийной дорожке, и Намджун нависал над принцем. Намджун нависал сверху, его руки прикрывали голову принца, спина и плечи стали щитом на пути лавины из досок, стали и острого инструмента. Колени стража упёрлись в землю по бокам от принца. Намджун крепко зажмурил глаза. На лице – боль и сосредоточенность. А Сокджин... Сокджин был в порядке. Он был в полном порядке, лишь оцарапал ладони о камешки гравия. По шее Намджуна тонкой струйкой стекала кровь – что-то прилетело в затылок. А Сокджин оказался целёхонек. – Ты по-прежнему не справляешься, – выдыхает принц, чувствуя, как пыль падает на язык, обволакивает горло, заполняет легкие. – Не-а, – пророкотал Намджун, плавно выгибая плечи. Труба, упавшая ему на спину промежду лопаток, соскользнула на землю и подпрыгнула с гулким звоном. Телохранитель приоткрыл один глаз... и ухмыльнулся, кривая улыбка очертила ямочки на щеках. Вообще такие ямочки у него проявлялись при довольстве. – Ты же не поранился, правда? – Нет, – захлебнулся Сокджин; на душе стало тяжко. – Нет, меня задело. Глаза Намджуна широко раскрылись. Стоя на коленях, страж выпрямился и принялся спешно, но нежно (удивительно нежно) оглаживать лицо принца, его голову, шею, грудь, руки. – О чём ты? – с трудом вымолвил он. – Где тебя...? – Лучший друг отдалился от меня, и я не знаю, что делать, – проговорил Сокджин. – Нет ни единой души, с которой я мог бы поговорить. Ума не приложу, что делать. Просто мне хочется, чтобы всё стало по-прежнему, – он дотянулся до стража и взял того под руки. – Я буду осмотрителен. Не хочу навлекать беду. Было бы замечательно, если бы мой лучший друг вернулся, ведь я... Плохо мне. Стоявший на коленях Намджун замер на мгновение, но рук не отнял. И наконец он произнёс: "Все будет хорошо. Я ведь с тобой". И в первый раз за три дня принц мог спокойно вздохнуть. И он сказал: "Я тоже с тобой. Знаешь, всё-таки не можешь ты работать как следует. У тебя кровь идёт". – Я отлично справляюсь, – ерничает Намджун, но его пронзительный, почти затравленный взгляд выдает какое-то чувство, подспудное обычной смешливости. – Ты в безопасности.

***

Он знал, что вскоре случится. Все знали. Всё началось год назад, и уже тогда Сокджин понимал, что времени мало, что скоро всё начнет разрушаться и тут же собираться воедино. Словно под действием диковинной бомбы, которая сносит всё на своём пути и аккуратно раскладывает – в порядке новом, незнакомом, чужеродном. Целый год он видел, что за беда надвигается. Но какое всё же потрясение проснуться однажды утром и увидеть своего камердинера, очень бледного, с широко открытыми глазами. Чимин был одет в элегантную черно-белую ливрею, которой Сокджин прежде не видал. Потрясение длилось каких-то полсекунды, и принц в тот самый миг понял, что же произошло. – Отец умер, – прошептал принц, резко выпрямляясь на подушках. Чимин сжал губы в тонкую линию и быстро кивнул в поклоне: "Ещё ночью, Ваше Высочество, – камердинер замялся. – Вы... Теперь Вы – наш король". – Я знаю, – согласился Сокджин, почуяв страстное желание впасть в глубокий сон на пару лет. – Я знаю. Будь добр, позови Намджуна. Я полагаю... Полагаю, мне нужно сообщить новости, так ведь оно делается? Король задал риторический вопрос, и Чимин, слава Богу, прекрасно понимал, что делать. Так что он ещё раз склонил голову в резком поклоне и пулей вылетел из спальни. Сокджин свесил ноги с кровати и провёл ладонью по лицу. После тихого разговора наедине с главным врачом, отвечавшим за все более и более угасавшее здоровье его отца, он уже подготавливал свою речь. Слова были написаны недели назад и только ждали своего часа. Положа руку на сердце, Сокджин был даже немного озадачен тем, что мирился с неизбежным так долго. И всё же душа его омрачилась печалью. Он не хотел выводить слова на бумаге, но ему пришлось. Речь удалась на славу. Она давала силы двигаться вперёд, рисовала ясную цель, ободряла и вдохновляла. Слова вызывали грусть и в то же время подпитывали надежду. Честно говоря, речь вызывала в нём гордость, гордость слабую, но необъяснимую. Дверь в покои отворилась, Намджун ужом проскользнул внутрь и закрыл дверь. Телохранитель, молчаливый и настороженный, стал около стены. – Мой отец умер, – Сокджину пришлось повысить голос, чтобы слова долетели до стража, стоявшего на дозоре в другом конце по-дурацки огромной спальни. – Готов ли ты защищать монарха, Намджунни? Намджун принялся нервно облизывать губы. Жест, который Сокджин основательно изучил за последние 4 года, который выдавал, что шестерёнки в голове Намджуна вертятся как заведенные, пока он продирается через все возможные варианты и приходит к заключению. И страж лихорадочно закивал. Он поднял взгляд, и его глаза слабо сверкнули, отразив блики от начищенного пола. – Нет, – ответил Намджун. Сокджин заморгал в недоумении: "Что?" – Не монарха, – голос Намджуна тянулся низко, с едва уловимой нотой неуверенности. – Но тебя... Тебя с радостью, – и он улыбнулся. Сокджин невольно затаил дыхание. – Я готов быть твоим телохранителем. Всегда готов. Разумеется, сообщение будут транслировать по телевидению, но публику, достаточную для сопровождения съемок рукоплесканьем, созывали долго. Когда все было готово, и Сокджин был облачён в церемониальные одежды (ужасная до нелепости мантия, кошмарная до жути золотая тиара и ненавистное кольцо с печаткой, сверкавшее на мизинце левой руки), и стоял перед дверьми, ведущими на балкон, где поколения за поколениями его презренных предков принимали толпы людей... Когда всё наконец было готово, время перевалило за полдень, а у него маковой росинки во рту не было и, откровенно говоря, всё выбивало из колеи. Умер отец, и предстояло стать королём, держаться перед огромной толпой, стоя на улице зимой, разделить с чужими тяжелейшее горе. И даже бутерброд сжевать нельзя. – Я всё обговорил с Чимином, – пробормотал Намджун вполголоса. – Чтобы убедиться, что после высокой аудиенции тебе приготовят поесть. – Я тебя расцеловать готов, – произнёс Сокджин себе под нос. Двери растворились. Казалось, что весь мир затаил дыхание. Сокджин шагнул вперёд – шагнул через порог, вышёл на балкон, вступил в первый день королевской жизни, что будет так тянуться до самого конца. Он выучил текст наизусть, так что ему не пришлось читать по бумажке или возиться со шпаргалками. Он всегда умел играть свою роль, и хотя он окоченел от холода и находился глубоко в своём мире, и хотел есть, и омертвел почти как покойный, он произносил речь с теми же побуждением и вдохновением, болью и надеждой, как в последнюю свою репетицию. Тогда он стоял в ванной перед зеркалом, слова гулко отдавались в щетинках зубной щетки, а Сокджин внимательно следил за своим лицом в зеркале. Он читал уже одну из последних строк речи – строку, за которую испытывал особую, мрачную гордость; в ней говорилось о "ярком свете нового дня" – когда его слегка ткнули в левое плечо. Монарх не обратил внимания, ведь он уже почти закончил. Но касание перетекло в толчок, толчок стал рывком, а рывок обратился в Намджуна, который сбил его с ног. Всё вокруг разлеталось на мильоны кусков и разбивалось с оглушительным грохотом. Сокджин чуть не приложился лбом к балюстраде, но сумел устоять на ногах и избежать падения на резной камень. Король вытянулся во весь рост и обернулся к Намджуну, чтобы его отчитать... Нет. Нет. Боже, нет. Где-то внизу надрывали глотку в крике, и Сокджин краем глаза видел, как охрана окружает кого-то в толпе – словно венерина мухоловка хватает добычу. Отчаянная суматоха мелькнула и пропала: король сорвался с места и в два шага пересёк балкон. Намджун упал ничком и лежал на каменной плитке. Грохот был громом выстрела, Сокджина толкнули, чтобы увести с полёта пули, а Намджун... Король упал на колени возле хранителя: "Господи, – вырвалось у него. Монарх упал на колени и лихорадочно потянул за одежду. – Джунни! Джунни, какого черта..." Он не мог спокойно думать, не мог вдохнуть полной грудью, а ткань костюма под руками промокла насквозь. Когда Сокджин отнял ладони от тела Намджуна, пальцы окрасились яркой, кричаще алой кровью. На плитке багровела натекшая лужица, дыхание стража прерывалось; Сокджина оглушало собственное сердце. Милостивый боже, отец угасал у него глазах целый год, и он сумел подготовиться, он горевал по отцу и мирился с неизбежным в ночной тишине своей спальни; он думал, что всё вынесет, он ведь и вправду так думал, но именно сейчас, именно в эту минуту... Господи, Намджун... – Ты совсем, совсем не справляешься, – ахнул Сокджин, бережно ухватил Намджуна за плечи и перевернул на спину. Рядом носилась свита, кружила вокруг и порывалась увести короля под руки, но тот лишь отмахивался. Глаза наполнились слезами, в груди лег камень; Намджун с раной в груди истекал кровью. – Просто ужас, Джунни. Тот, другой, еле-еле приоткрыл глаз и скривился от страшной боли, но потом улыбнулся. Улыбка вышла слабой, бледной и вымученной, но глаза сощурились, а ямочки засияли на своих местах. Если бы только не капли крови на щеке. Тогда можно было бы представить, что всё в порядке. – Да нет, – прохрипел Намджун. – Жив и здоров, да? И закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Потребовалось трое. Трое, чтобы оттащить короля от его хранителя.