часть третья.
29 июня 2019 г., 15:26
Что вы думаете об Иммануиле Канте? Мы вот с моим соавтором не очень понимаем, о чем мы пишем. то есть не очень поддерживаем идеи Канта о трансцендентальном единстве апперцепции. Интересный способ начать главу, да? Но все же вернемся к нашим замечательным героям сего произведения.
Как только Екатерина покинула кабинет и оставила учителей наедине, Ларин немного обеспокоенно посмотрел на своего коллегу. Несмотря на свое нежелание пропускать первый педсовет в этой школе, Алексей понимал, что, возможно, ему следует остаться здесь. По крайней мере, он не будет сидеть в окружении возрастных женщин, которые вместо адекватного педсовета устраивают бессмысленные споры, торг, как на дешевом рынке и кричат друг на друга на весь кабинет так, что аж всё вокруг трясется, а стеклянные предметы норовят полопаться к чертям. Честно говоря, никто не сомневался, что такие распрекрасные педсоветы слышат не то, что охранники и уборщицы, неспешно выполняющие свою работу в конце трудового дня, но и вся школа, то есть два небольших корпуса, составляющие ее.
— Ну что Вы застыли, Алексей? Идите на Ваш педсовет, а то выговор ещё получите, — в звенящей тишине раздался негромкий, но вполне уверенный голос собеседника. Не поднимая глаз на Ларина, Сергей указал своему визитеру на дверь, недвусмысленно намекая, что сейчас самое время уйти и оставить его одного.
Но Ларин продолжал стоять на месте как вкопанный. Не ожидал он такой грубости от коллеги, носящего гордое звание учителя. Алексей начинал понимать, что что-то здесь не так и, ради всего святого, он не собирается поступать как последняя сволочь и бросать человека в таком отвратительном расположении духа. Правда, причин или оправданий для своего странного поведения он еще не нашел, но сейчас это было второстепенной задачей.
— Идите, идите, — нетерпеливо повторил историк и, отойдя от парты, которая характерным скрипом оповестила всех о своей тяжелой жизни, вернулся к рабочему месту.
— Сергей Валерьевич, у Вас какие-то проблемы? Может быть, нужна помощь? — собравшись с мыслями и неловко оперевшись рукой на исписанную мелом доску, спросил Алексей. Пожалуй, сделал он это слишком настойчиво и прямо, но что поделать, он не умел хитрить и придумывать наводящие вопросы ещё с раннего детства, поэтому всегда говорил то, что у него было на уме. Иногда это совсем не играло на руку, но Ларин надеялся, что в этот раз ему повезет.
— Помощь? — невольно усмехнувшись, повторил историк, будто задавал вопрос больше сам себе, нежели своему собеседнику. — Сомневаюсь, что Вы сможете мне чем-то помочь, дорогой коллега, — горькая ухмылка Рокотова постепенно стала похожей на слабую улыбку, а взгляд остановился на лице озадаченного учителя литературы, — до свидания.
Сергей мимолетно взглянул на доску и, осознав, что она до сих пор исписана никому не интересными датами и длинными и нудными определениями, незамедлительно схватил валявшуюся на столе красную тряпку и, как бы не замечая никого и ничего, принялся тщательно их стирать.
Видимо, теперь красные тряпки действуют не только на быков, но и на людей. Хотя мы все знаем, что быкам, в принципе, все равно, какого цвета ткань, которой перед ними машут бесстрашные и глупые мотодоры, изображающие из себя героев, ведь они не различают цветов так, как это делает человек. В общем, сегодняшний день у Рокотова явно не удался.
Его рука была беспристрастно перехвачена спустя пару-тройку секунд после того, как он увлекся своим весьма познавательным занятием. Историк слишком понадеялся на свою убедительность и не заметил, как со стороны к нему подкралась опасность.
Однако никаких слов за действием не последовало. Хватка Ларина неожиданно быстро ослабла, и он, напоследок заглянув в испуганные глаза своего коллеги и будто увидев в них что-то, что ответило на все его вопросы, вышел из кабинета, оставляя растерянного преподавателя наедине со своими мыслями и проблемами.
***
Сентябрьский вечер был на удивление очень теплым, поэтому Сергей не сразу сообразил, что тяжелую кожаную куртку можно было оставить и дома. Поэтому, сперва хорошенько подумав, стоит ли ради того, чтобы просто избавиться от предмета одежды, возвращаться в свою квартиру, он решил, что этими действиями только потратит драгоценное время, которого из-за непрекращающейся работы у него было и так катастрофически мало. Тем более, к ночи синоптики обещали похолодание. Да, как кто-то уже мог догадаться, этой ночью наш дорогой преподаватель решил подумать о порядком надоевшей ему жизни и наведаться на прогулку по шумному городу. Ведь совсем не хотелось оставаться в маленькой, душной квартире с человеком, который, явно не подумав головой, снова начал истерику из-за еще одной мелочи и закончил свой длинный монолог, ядовито выкрикивая какие-то слова и оскорбления, из которых можно было только разобрать последнюю, четко сказанную фразу — «убирайся с глаз моих долой, видеть тебя больше не хочу». А может, Сергею и правда больше не хотелось. Не хотелось чего, зададите вы простой и понятный вопрос. Ответим вам также просто и понятно: ничего не хотелось. Знаете, иногда люди говорят, что самое страшное в жизни — это потерять ее смысл. А иногда даже и вовсе его не найти. Но, поразмыслив немного над своей судьбой, своими поступками и сгоряча сказанными словами совсем не тем людям, совсем не в то время и не в том месте, Рокотов сделал для себя несколько выводов, первый из которых звучал удручающе. Самое страшное в жизни — это не смерть, не потеря ее смысла, а потеря желания, желания жить. Человек может и без особых соображений существовать, радоваться новому дню, проведенному с дорогим ему человеком, с семьей, которая поддерживает его несмотря ни на что, заниматься любимым или привычным делом. Но в тот момент, когда в нем что-то ломается, дает глубокую трещину, нежданно и негаданно для всех вокруг и для него самого, когда резко любимая работа стала не ненавистной, как это бывает в девяноста девяти процентах случаев, а просто никакой, когда вместо любви ты испытываешь не ненависть, а всепоглощающее безразличие, которое постепенно съедает тебя, пробирается под твою кожу, медленно, мучительно ломает и без того слабые кости, выжигает мышцы, доходит сначала до сердца, разукрашивая его все новыми и новыми шрамами, проскальзывает в мозг, в твои уже отравленные мысли, творя с ними невообразимые вещи, заменяя хорошее на плохое, на отвратительное, непереносимое, ужасающее, на то, что царапает тебя изнутри и с каждым днем делает это все яростнее, находя в этом свое удовлетворение, лишая тебя всего, что у тебя было, чего ты потом и кровью добивался, разбивая твою душу о камни, пуская тебя в свободный полет, даже не думая о том, что ты, падая, разбиваешься на тысячу частей каждый чертов раз, душит тебя, с каждым днем смыкая руки на горле все сильнее и сильнее, рычит, усмехается, улыбается своей жуткой улыбкой, клацает зубами, пытаясь укусить, разорвать, да что там, сожрать полностью, давит на глаза, будто норовя избавить тебя от них насовсем, чтобы не видеть, во что превращаешься, кем становишься, чтобы не видеть своей пустоты. Вот это действительно страшно. Безразличие страшнее ненависти. Молчание страшнее миллиона высказанных в порыве неконтролируемой агрессии слов. Потеря желания страшнее потери смысла.***
Остановившись около до боли знакомого подъезда и заглянув в окно квартиры, которую пока еще можно было назвать хоть каким-то подобием дома, Сергей, явно на пару секунд о чем-то задумавшись, зашагал к массивной железной двери. Он решил не играть с огнем и после долгих попыток найти то, что облегчило бы ему проход, вытащил из одного из пяти карманов кожаной куртки что-то похожее на связку ключей, быстро отворил себе проход и вдохнул легко ощутимый запах хлорки. Надо же, два часа ночи, а он до сих пор твердо стоит на ногах, сна ни в одном глазу. Обычно прогулки на свежем воздухе действуют на людей диаметрально противоположно, но у нас здесь, видимо, особый случай. Недолго думая, Рокотов привычно неторопливым шагом поднялся по лестнице на пятый этаж, повернул направо и остановился прямо перед дверью квартиры под номером шестьдесят. Прожив здесь столько лет с, казалось бы, родным и своим человеком, в душе у него должны были появиться какие-то тёплые, нежные чувства. Но, как мы уже поняли, внутри у Сергея никаких эмоций не было. Совсем никаких. Даже банальное чувство привязанности исчезло пару месяцев назад, когда все произошло. Когда жизнь круто поменяла своё направление. Когда всё разом сломалось. Этот весенний день начинался просто чудесно. С самого утра на улице моросил мелкий дождь, и тучи даже не думали сменяться белыми облаками и ярким солнцем. Сергей спокойно сидел в своем кабинете, частенько поглядывая на часы, чтобы успеть все сделать вовремя. Но кто же знал, что он не успеет.? Стрелка медленно ползла к шести часам, а это означало долгожданный конец рабочего дня и встречу с любимой дочерью, его принцессой. От этих воспоминаний Рокотова передернуло. Спустя столько времени он все еще не мог смириться с событиями того дня, иногда они казались каким-то нелепым сном, от которого хочется поскорее проснуться. Времени до рассвета оставалось все меньше, и Сергей очень сильно хотел отдохнуть от всего. В частности от своей никчемной жизни. Он совершенно не был настроен на разговоры, особенно сейчас, когда до кровати оставалось всего несколько несчастных шагов. Желание поспать явно перевешивало все остальное. — И где же ты, боюсь спросить, шлялся все это время, дорогой мой? — сделав акцент на последних двух словах, сказала симпатичная девушка лет двадцати семи, уже видимо давно ожидающая Сергея в небольшом коридоре со слегка обшарпанными, но при этом вполне милыми обоями. Удивлены присутствием незнакомой женщины в квартире у нашего героя? А вот он совсем не удивлен, странно было бы удивляться своей же собственной жене. — Разве тебя это хоть сколько-нибудь волнует? — устало и слегка грубо ответил Сергей, скидывая тяжелое покрывало со спального места. Вступать в очередную полемику жутко не хотелось. — У меня совершенно нет сил с тобой говорить. — У тебя их никогда нет! Ты знаешь, что это раздражает — жить со стенкой, от которой ни ответа ни привета?! Может, тебе напомнить, что ты до сих пор являешься моим супругом, несмотря на то, что произошло два года назад? — девушка сделала шаг в комнату, и лунный свет, просачивающийся сквозь дешевый ситец, упал на ее длинные блондинистые волосы. Наш герой поморщился от ее последних слов. — Илона, ты мне дашь хотя бы сейчас нормально отдохнуть? Разве не видишь, что я вымотан, последний год ты только и делаешь, что провоцируешь скандалы в нашем доме, хватит! — Рокотов с раздражением высказал свои мысли и закатил глаза, тяжело вздыхая. — Я устал, правда. Так больше нельзя, мы все разрушили, у нас больше ничего не осталось, — едва слышно прошептал Сергей, садясь на край кровати и хлопая руками по своим коленям. — А знаешь что, не пойти ли тебе к черту? Я серьезно, раз ты так устал от меня, от всего этого, собирай свои вещи и выметайся из квартиры, она, в конце концов, принадлежит мне! — повышая голос, сказала Илона, открывая шкаф и начиная выкидывать на пол все подряд: рубашки, брюки, даже ее вещи попали под горячую руку. Закончив с несчастным гардеробом, девушка яростно бросила на кучу одежды чемодан и, довольная собой, вышла из комнаты, оставив Сергея наедине с собой. — Может, так правда будет лучше для нас обоих, — учитель задумчиво пробормотал себе под нос, небрежно второпях собирая чемодан.***
Выйдя на улицу, Сергей неторопливо поплелся к своему автомобилю, попутно благодаря судьбу за то, что в свое время ему хватило ума оформить его на себя. Еще не рассвело, но небо уже окрасилось в грязно-серый цвет, не придававший радости. Рокотов остановился возле машины, достал из заднего кармана джинсов телефон и взглянул на загоревшийся экран. Четверть четвертого. Времени до работы осталось недостаточно, чтобы успеть выспаться, но его вполне хватало, чтобы выглядеть так, что коллеги не задавали бы завтра — точнее уже сегодня — лишних вопросов о его самочувствии и неопрятном внешнем виде. Недолго думая, учитель завел двигатель, решив, что ночевать рядом со школой будет более разумно, так как подъем можно будет отложить на полчаса минимум, а то и больше.
