The Truth Untold

Что было бы лучше: позволить Юнги умереть от голода или позволить гордости Джина захлебнуться кислотой? Если бы в силу вступил первый вариант, то, как вы можете догадаться, дальнейшая история превратилась бы в психологический триллер с длинными монологами, повествующими о нравственности и неизбежности судьбы. Если бы в силу вступил второй вариант, то это было бы началом их потрясающей романтической истории. Юнги бы сразу же посмотрел на Джина другими глазами, а после связь между ними становилась бы все прочнее и прочнее, ну, а потом — поцелуй, а после поцелуя — тсс, о таком уже и не говорят. Но проблема-то была в том, что нашему дорогому неудачнику по имени Ким Сокджин было все равно на двухдневное голодание Мин Юнги, ну, а гордости у этого человека не было и быть не могло, а посему ни один из этих вариантов не может использоваться в этой истории, уж простите. В реальности же уже прошло целых два дня с момента заключения сделки между ними, и, между нами говоря, Джин ожидал, что его жизнь как-то изменится, что что-то поменяется, ведь не каждый день заключаешь сделки с незнакомцем, с которым вы встретились на мосту жизни в отчаянном желании поскорее умереть. Наш стереотипный паренек на секунду даже подумал, что является героем чьей-то истории, но вы и сами понимаете: ни один идиот не станет писать такую скучную историю с таким скучным главным героем — боже упаси. — Ты собираешься когда-нибудь встать с кровати? — подал голос Джин. — Нет, зачем? Пока есть возможность лежать и ничего не делать, я буду лежать и ничего не делать. — Знаешь, я ошибся, ты не только выглядишь, как труп, ты уже пахнуть стал, как он. Сходи хоть в душ! — юноша закрыл нос рукой. — Я уже не могу находиться с тобой в одной палате! — Торжественно, блять, разрешаю тебе спать на балконе. — Но за эту палату плачу я, вообще-то. — И почему это должно меня ебать, а? — вопросительно изогнул бровь Юнги, нехотя поворачиваясь лицом к своему новому «возлюбленному». — Или наш стеснительный Ким Сокджин проникся идеей быть парой и влюбился в меня? — Да кто в тебя влюбится вообще, ты же придурок, еще и не моешься никогда! Как ты еще не помер вообще? Юнги решил проигнорировать своего соседа и лег на другую сторону, начиная снова искать что-то в телефоне. На самом деле, это уже их не первая такая беседа. За эти два дня Джин каждый раз начинал разговор, чтобы в полной мере показать, как он недоволен поведением Юнги, однако каждый такой диалог заканчивался лишь тем, что юноша просто игнорировал нашего неудачника. Находиться в больнице — самое ужасное занятие, а находиться в одной палате с тем, кого ты ненавидишь, — приземление в аду. Поздравляем, Ким Сокджин, посадка была мягкая! Юноша не мог найти себе место в палате, поэтому постоянно выходил из нее, но шататься вместе с остальными больными в этой дурацкой пижаме с милыми котиками было совершенно глупо и неудобно: подойдешь поговорить к девушкам, те начнут визжать, а подойти к парням в курилку в таком виде вообще стыдно. Джина ужасно заботило чужое мнение о нем, поэтому даже если он и выходил из палаты, он шел в туалет, где в закрытой кабинке мог спокойно думать. Конечно, такая райская жизнь с унитазом в качестве собеседника не могла продолжаться вечно. Она длилась ровно до того момента, как вчера вечером кто-то не стал обсуждать странного парня в пижаме с котами, который запирается в туалете и просто сидит там. Собственно, из-за услышанного разговора сегодня утром Джин решил провести время в компании двадцатипятилетнего старика по имени Мин Юнги, его телефона и матов, а не туалета, что печалило самого юношу до скрежета в зубах. Однако эта идея уже казалась ему весьма глупой, ведь Мин Юнги был похож на камень. Наш неудачник даже вспомнил все детские стишки про неподвижность гор и их мудрость, мысленно отметая последнее качество. Джин, в общем-то, ничего о своем соседе не знал и знать не хотел — нет уж, спасибо, ему все равно. Почему Юнги хотел убить себя? Откуда у Юнги долги? А вдруг Юнги — преступник? Все это могло бы заботить кого угодно, но не Джина, который решил тоже притвориться камнем и лежать в своей кровати, болтая ногой туда-сюда и занимая все свое время метафизикой. Но никакая такая метафизика и никакие пространственные размышления точно не занимали голову Юнги, которого волновал один единственный вопрос: «А какого, собственно, хуя?» Действительно! Юнги хотелось задавать этот вопрос ко всему, что приготовила для него судьба. Вот вам занимательный факт о втором неудачнике: его жизнь — недоразумение. Он хотел спросить своих друзей «какого хуя» они не пришли к нему? Он хотел спросить своих родителей «какого же хуя» они даже не пытаются ему позвонить? И ещё ему очень хотелось спросить Ким Сокджина: — Какого хуя ты тратишь моё драгоценное терпение? Хорошо, что Юнги считал своего соседа тупым неудачником, потому что иначе задать бы этот вопрос точно не смог. Потому что говорить-то легко исключительно с теми, кто хуже тебя. Потому что тогда ненависть к себе вдруг исчезает — и вот, и ты уже находишь себя танцующим на столе, и вот, уже и не хочется спрыгнуть с моста. Однако такими же мыслями обладал и наш дорогой неудачник, поэтому Джин тоже чувствовал себя весьма свободно при разговоре с «Каменным Мином» (так наш скучный парень прозвал своего соседа, разговаривая с унитазом). Повезло же им: они даже не понимают, что оба ужасны и глупы. Но мы с вами все знаем и все видим, так? — И как это я, по-твоему, трачу твоё терпение? — возмутился Джин, привставая и поворачиваясь к Юнги. — Очень просто: дергаешь ногой. Пока ты там где-то шлялся здесь была зона без активности. Я иногда даже не дышал, чтобы не тратить на это энергию. А сейчас пришел ты со своей блядской ногой, которую тебе, блять, обязательно нужно вертеть в разные стороны. — Ты сумасшедший, что ли? — удивленно поднял бровь Джин. — Тебе что, дышать было лень? Дышать?! — А еще это была зона тишины, так что хватит, блять, орать! — Но ты тоже кричишь! — Джин подорвался с постели, отчего его тепленькое одеяло упало саваном на пол. Юнги по-прежнему не подавал никаких признаков жизни, за исключением голоса, что пугало еще больше, чем если бы он молчал. Ибо, ну вы только представьте: лежит рядом с вами молодой человек, вроде бы говорит, но при этом ни один мускул на его лице и теле не дрогнула за все время беседы. — Я не могу кричать: у меня тихий голос. Так что не выдумывай. Я вообще молчал все это время. — Я не хотел ругаться матом, конечно, но это пиздец. О, свершилось! Свершилось чудо — раструбите об этом на всю округу: мышцы на лице Мин Юнги дрогнули! Он практически жив! Джин, кажется, не был готов к такому повороту событий, поэтому пошатнулся в другую сторону. Привычный для него мир рухнул. И теперь ему придется жить с мыслью о том, что в свое свободное время этот парень может улыбаться. Шок, сенсация. «Это поразительно!» — уж было подумал Джин, однако после этого раздался тихий смешной звук, повествующий о том, что Юнги просто чихнул. Очевидно, он не улыбался, а пытался сдержать в себе порывы организма. — Блять, ну все, энергия потрачена, — с досадой сообщил Джину Каменный Мин. — Ты ужасно странный, ты знаешь это? — Ага, знаю. Но зато я не сижу все время в туалете, рассуждая о дилемме болотного человека или о чем-то типа этого. — Откуда ты знаешь, о чем я думал вчера? — шокировано спросил Джин, подходя к кровати соседа. — Ты педант, ведущий дневник. Мне хватило энергии, чтобы его прочитать. Но ты завел его только в больнице, так что кроме оскорблений в свой адрес и безумных теорий, я ничего не нашел. — А ты что-то искал? — недоверчиво спросил Джин, прищурив глаза. — Ага, — просто ответил юноша, — хотел найти причину твоего самоубийства. — Ты же мог просто спросить. — А ты бы мне что, ответил? — А ты бы мне ответил, почему хотел убить себя? — Юнги-хен? — раздался тонкий голос из-за дверей. Оба парня одновременно повернули головы в сторону ангельского пения, исходившего из уст красивого юноши с бархатной кожей и ярко-рыжими волосами. Молодой человек вежливо поклонился Джину и легкой походкой направился к Юнги, садясь на его кровать и кладя пакет с апельсинами на их общую с нашим неудачником тумбочку. Каменный Мин привстал и тепло улыбнулся — той улыбкой, что Джин еще никогда не видел на этом бледном, вечно чем-то недовольном лице. — Чимин-а, я рад, что ты пришел, — Юнги положил свою руку на предплечье своего друга, — но разве у тебя сейчас есть свободное время? — У меня всегда есть время, чтобы навестить своего дорогого хена. Я очень скучал. Без тебя на работе вообще делать нечего, ведь никто больше не оскорбляет клиентов и не подливает им в кофе всякую гадость. По тебе там все скучают. Да и в общежитии все мрачные ходят. Я приходил туда к Хосоку, но без тебя он совсем загрустил. Сидит целыми днями и слушает Radiohead, выпивая пиво в одиночестве. Он без тебя не хочет ходить на работу, ибо «ну это отстой какой-то без хёна». О, кстати, — вдруг подпрыгнул на месте он, заглядывая в пакет, что принес Юнги, чтобы достать другой пакет с фруктами. Джин был смущен присутствием кого-то, кроме Юнги, в их палате, поэтому рефлекторно повернулся на другой бок, давая друзьям возможность побыть вместе так, чтобы этого неудачника, этого двадцатишестилетнего придурка, точно не было здесь. Чтобы стать тенью в жизни, в которую все равно был вмешен злобными переплетениями судьбы. Чимин же, однако, был до безумия вежливым и совсем-совсем невнимательным. Юноша и подумать не мог, что Джин стесняется его, поэтому обошел его кровать с другой стороны и, кланяясь, протянул пакет соседу своего хена. — Это вам, спасибо, что составляете компанию Юнги-хену. Я не знал, какие фрукты вы любите, поэтому взял по одному каждого. Еще раз большое спасибо вам, — Чимин поднял глаза на опешившего Джина, торжественно вручая пакет тому в руки и возвращаясь назад к кровати друга. — Спасибо, Чимин, — коротко, но ласково сказал Юнги, получая смущенный удар в плечо. — Хен, ты смущаешь меня, когда так смотришь. Кстати, а почему ты здесь? Я думал, что такой человек, как ты, не станет пропускать работу никогда в жизни. Ты, помню, тяжести таскал со сломанной ногой, а сейчас лежишь здесь. Это что-то серьезное? — У меня мигрени, — соврал Юнги, улыбаясь и мысленно желая смерти Джину, который в это же мгновение посмотрел на него взглядом маньяка-разрушителя, — я просто плохо себя чувствовал, но завтра меня выпишут, передай, пожалуйста, Хосоку, чтобы поставил мне ночную смену. — Разве мигрени можно вылечить так быстро? — мило пролепетал Чимин, наклоняя голову вбок и гладя Юнги по рукам. — Хен все может вылечить быстро, — отмахнулся парень, — я возьму ночную смену и утреннюю и пусть поставят мне по три смены ежедневно, чтобы отработать эти дни. — Хорошо, хен, я скажу ему. Мне передать, что у тебя мигрени или сказать что-то другое? — Соври ему, пожалуйста, что я пытался убить себя за двадцать минут до смены, потому что ненавижу себя и свою жизнь. — Ха-ха, — засмеялся Чимин, — хен такой смешной. Хорошо, я так и передам ему. Боже, хорошо, что это не может быть правдой, да? — Точно-оо, — подал голос Джин, умудренно качая головой. Юнги бросил убийственный взгляд на юношу и незаметно кинул в него носок, вызывая у чистюли по имени Ким Сокджин приступ паники, отвращения и рвоты. Чимин еще раз поклонился всем и ушел, а Каменный Мин тяжело вздохнул, чувствуя, как теплые руки (друга) исчезают с поверхности его кожи. Когда дверь закрылась, Юнги подорвался со своего места и стал угрожать Джину кулаком, нахмурив брови, чтобы точно дать понять всю серьезность ситуации. — А какого, собственно, хуя ты лезешь в чужой диалог, а? — А какого, собственно, черта ты влез в мою жизнь и сказал Ким Тэхену, что мы пара чертовых влюбленных-самоубийц, а? — Ну, а какого хуя бы нет, а? — Ну, а какого черта бы да, а? — Сука, агх, — Юнги мысленно схватил шею Джина и стал медленно душить того с закрытыми глазами. Однако сам Джин видел эту картину немного по-иному: совершенно странный, некрасивый, глупый придурок стоит и странно сжимает свои паучьи пальцы, словно злой кот. Однако лицо при этом было отнюдь не такое милое, как обычно это бывает у котов. Это было лицо маньяка, купающегося в крови восемнадцати девственниц. Когда метафизическое расчленение закончилось, Юнги схватил пакет, подаренный Джину Чимином, и стал кидать содержимое в нашего неудачника. Все бы хорошо, если бы этот вот самый неудачник не почувствовал прилив сил и не стал кидать содержимое пакета Юнги в него самого. Киви, бананы, яблоки — все это было ничего. Все это было абсолютной ерундой, потому что у Джина был козырь в виде консервной банки. Но, как вы уже поняли, Джин — неудачник, а посему козыря этого он не заметил и швырнул этот тяжелый кусок железа прямо в голову своего соседа, из-за чего тот свалился на пол, держась за свой бедный лоб обеими руками. Что было бы лучше: позволить Юнги корчиться от боли на полу или позволить гордости Джина получить инсульт? Как мы уже помним, у этого лузера не было гордости, но и оставить все так, как есть, он тоже не мог. Поэтому ему пришлось подойти к Юнги и положить свою руку тому на плечо, чувствуя, как кости впиваются в ладонь. И когда наш стереотипный паренек уже хотел приподнять голову соседа, чтобы посмотреть ущерб от удара, эта же консервная банка прилетела ему прямо в лицо. Под железным ударом, губа Джина треснула — и это было так непривычно. И на самом деле, это было даже весело: Джин никогда ни с кем не дрался, Джин и разговаривал-то с кем-то редко, поэтому то, что произошло сейчас, одновременно злило и радовало Джина. И он действительно не знал, что чувствует — это уж решите за него. Юнги оттолкнул от себя Джина и сел на свою кровать. Наш неудачник сделал то же самое. И так вот они и сидели друг напротив друга: у одного разбит висок, у второго — губа. Они молчали, грозно смотря друг на друга и переводя дыхание. Вероятно, они бы так и сидели, если бы Юнги не пришло сообщение о месте и времени эфира передачи «Поговорим!» с Ким Тэхеном и уважаемыми гостями Ким Сокджином и Мин Юнги. — Так, ээ, — начал Юнги, пробегаясь глазами по экрану телефона, — ну поздравляю, интервью у нас завтра, в одиннадцать часов, это будет прямой эфир. — Одиннадцать часов чего? — Вечера. — Боже, слава богу, — облегченно выдохнул Джин, — мой отец точно не сможет это посмотреть. — А вот мои родители смогут, ха, круто будет. Представляю уже, как мой отец будет злостно звонить мне и орать на мою мать о том, какого урода она родила, — он улыбнулся, активно жестикулируя, — «эй, я заказывал двух идеальных сыновей, так какого же хуя ты дала мне дочь-шлюху и сына-педика?» Вот умора, правда? — Да, — кивнул Джин, подозрительно глядя на юношу, — а какие примерно вопросы должны быть? Я ни разу не смотрел эту передачу. — Ой, ну там ерунда, — махнул рукой Юнги, — будут пытаться устроить шоу, поэтому просто начнут задавать всякие провокационные вопросы. Там явно будут сидеть представители разных конфессий, так что готовься перестать верить в Бога, Аллаха, Будду и все в этом духе. — Я уже один раз поверил. Я спросил у него о правильности своего поступка как-то раз. И он сказал мне, что я еблан. — Ха, круто, такое чувство, что этим богом был я. — Нет, это точно был кто-то другой. — Ага, — безразлично махнул рукой Юнги, поднимая взгляд на Джина, — так. Нужно решить, кто сверху. Очевидно, что я. — Очевидно? Сколько ты весишь вообще? И какой у тебя рост? — Слушай ты, блять, отрастил себе плечи, нахуй, под три метра и строишь тут из себя альфа-самца. Думаешь, я не заметил? Ты боишься других людей! А меня не боишься, потому что считаешь, что я хуже тебя. Разве не так? — Не так… — Короче, отъебись, я сверху. — Ну прошу! Можно сверху буду я? — Чего тебе так приспичило, а? — раздраженно спросил Юнги, выкидывая телефон в сторону. — Ну потому что… Ну прошу тебя! Давай я буду сверху? Вдруг они начнут спрашивать, что значит быть снизу? Откуда мне знать, что это значит? — А что, если они спросят, какого это быть сверху? — Скажу, что хорошо. — Бог был прав: ты еблан. Кто завтра первым скажет, что сверху, тот и будет сверху, идет? — Ладно, но как мы объясним наши боевые ранения? — Джин указал кривым пальцем на свою разбитую губу. — Так, ну. Я скажу, что во время секса я так сильно тебя засосал, что твоя губа треснула. А насчет меня… Ну, если так окажется, что ты сверху, то скажем, что когда ты ускорился и стал жестко ебать меня, я ударился головой о спинку кровати в мотеле. А если сверху буду я, то… Ну скажем, что любим BDSM-игры. — Зачем я это делаю вообще…