The Truth Untold

— Нужен ли человеку смысл жизни? — вдруг спросил алкаш, лежащий в углу камеры суточного задержания, привлекая своими пьяными, вырывающимися, казалось, со дна бутылки словами. — Вот я, например, ничего в жизни не добился, но если я захочу выпить в понедельник утром, то я выпью. А вот какой-нибудь заводской рабочий сможет так сделать? — Да заткни уже своё ебало, блять, — зашипел Юнги. — А вы, уёбки, — он злостно посмотрел на Джина и Хосока, — подвинулись быстро ко мне, потому что мне, сука, холодно, а я здесь из-за вас! Джин хотел подвинуться и плотно прижаться к юноше, как тот и попросил, ну, или приказал, однако новорожденная гордость не позволила ему это сделать. Парень хотел придвинуться исключительно из логики и личных интересов, потому что ему тоже было безумно холодно. Полицейские долго заламывали Хосока, он даже умудрился порвать одному из них униформу и разбить рацию, поэтому дорогие наши представители закона и правосудия решили поместить всех задержанных в кофейне под сломанный кондиционер, чтобы отомстить. Чон Хосок действительно пугал нашего неудачника, ровно как и пугал Намджуна, что отчаянно кутался в пиджак от своего костюма: то ли от холода, то ли пытаясь скрыться от запаха уже знакомого вам алкаша. Почему же этот парень так пугал? Да потому что Чон Хосок был ужасно худым, высоким, но все же безумно тощим. Его тонкие, как два бамбуковых стебелька, и хрупкие, словно хрусталь, запястья будто бы могли сломаться, если как-то неправильно к ним прикоснешься. Но это только на первый взгляд. Но если присмотреться повнимательнее, то Чон Хосок — дикий бешеный зверь, чья шерсть прочнее стали, а огонь в глазах ярче вспышек на солнце. Этот с виду хиленький парень умудрился так разукрасить лицо Намджуна, что тот, в общем-то, боялся его показать, он дал отпор полиции. И все мы знаем, что если бы не Юнги, который поклялся сломать ноутбук парня, это дикое животное ни за что бы не проиграло каким-то там двум пожилым полицейским. Пусть последние и сделали победоносный вид, когда юношу затолкали в машину и полили тоннами брани, но и Юнги, и Джин, и даже Намджун прекрасно понимали: ничто и никто не смог бы поставить Хосока на место. Однако всё это меркло по сравнению с тем фактом, который Джин узнал пару минут назад — юноша нем, как рыба. Ни слова за всю свою жизнь этот зверь не проронил, может, поэтому он и стал таким сильным. Самостоятельно стал. У Чон Хосока не было слабых мест, потому что свои слабые места он еще в детстве вырвал из себя, выкорчевал, залил спиртом и перетерпел всю боль без единой пролитой слезинки. Он был исключением из всех правил, исключением даже из собственной жизни. А для Джина Чон Хосок был загадкой. Юноша не понимал, как можно быть таким сильным, как можно пойти на врага с этим пугающим, но притягательным взглядом, как можно вот так просто отстаивать свои права и быть готовым положить за это свою жизнь. По секрету будет сказано, но Юнги был идентичного мнения. Потому что сам Юнги — трус. Так они и сидели: один жестами поливал всех матом, второй делал это же, но словами, третий сидел, вжавшись в свой пиджак, а четвертый не знал, куда себя деть и вел безумно интеллектуальные диалоги с алкашом. В один момент всем это надоело, поэтому Хосок, ударив Юнги в плечо так, чтобы привлечь его внимание, стал что-то рассказывать, активно жестикулируя. Беловолосый юноша понимающе кивал каждый раз, когда необузданный зверь и гроза всех преступников опускал руки на свои колени, расставляя точки в предложениях. — Что он говорит? — спросил Джин, ловя на себе взгляд Намджуна. — Он говорит, что Ким Намджун — говно, а не человек, — ответил Юнги, продолжая следить за руками друга, — а еще говорит, что ты, Джин, нормальный такой парень, так что ему жаль, что ты оказался здесь. Но вот та биомасса, что сидит за тобой, Хосока раздражает. — Тогда пусть сам мне это и скажет, — вздыхает Намджун, — я действительно не крал твою книгу. Это же бессмысленно. — Хоби спрашивает, какого тогда, собственно, хуя его первая же новелла была выпущена под твоим именем, — сказал Каменный Мин, рукой отодвигая лицо Джина так, чтобы видеть писателя и иметь возможность прожигать в нем дыру. — Я не знаю, честно. Это была ошибка издательства, а не моя. Тем более, если учесть, что ты тоже украл мою рукопись. — Хосок отрицает свою вину жестким матом, но я устал говорить. И вообще, — Юнги встает с неудобной лавочки, — ты, — он указывает на своего друга, — и ты, — а теперь на Намджуна, — вы такой, блять, цирк устроили из-за прошлого. Да, я, конечно, тоже молодец, это я начал, я подговорил, но я не думал, что мы окажемся здесь, — он развел руки в стороны, охватывая всю их временную клетку, — так что оба заткнитесь и либо больше никогда не встречайтесь, либо убейте друг друга нахуй, ага. — Разве ты не боишься потерять лучшего друга? — Намджун посмотрел парню в глаза. — Я ничего не боюсь. Всё это время Джин наблюдал за диким зверем, продолжая внимательно слушать своего фальшивого возлюбленного, однако на последней фразе, так неосторожно брошенной в воздух, глаза Хосока резко потухли, потеряли весь свой блеск. И сам парень превратился в осколок некого неясного, непонятного чувства. Но Джин не хотел запоминать этого парня именно таким — комком вибрирующих нервов; он хотел помнить того, кто мог дать отпор всем без страха, с лицом самого Дьявола. Поэтому наш неудачник сразу же отвернулся от Хосока и сфокусировал взгляд на дрожащих от холода руках Юнги. Последний, заметив этот пристальный взгляд, присел обратно на лавочку и, сцепляя пальцы в замок, скрыл его между ног. Они продолжили сидеть молча, изредка одаривая друг друга какими-то многозначными взглядами. — Пацаны, а закурить будет? — повернувшись к парням лицом, произнес безымянный алкаш. — Ага, — кивнул Джин, доставая из кармана пачку дорогих сигарет и отдавая одну просящему. — Нихуя себе, такой хороший мальчик, как ты, курит, — удивился Юнги, встречаясь глазами с нашим неудачником. — Учитывая то, как мы встретились, не кажется ли тебе, что я не самый хороший мальчик? — слегка улыбнулся Джин. Намджун запомнил. Он запомнил эту улыбку, потому что такая же улыбка была у его Джина, потому что он лично выписывал, перечитывал, исправлял, корпел и плакал над каждой страницей нового романа. Он выдумал эту улыбку, выдумал это лицо, выдумал ту жизнь и безответно влюбился в собственную историю. Он любил не свои руки, что вывели на страницах жизнь, не свою голову, что выдумала все это. Мужчина любил два образа, что снились ему, мучили его, отражались в каждом человеке. Два образа очарованных, влюбленных друг в друга человека. И сейчас писатель видел собственное творение перед своими чайными глазами и ловил каждый жест, каждое содрогание, каждую секунду. Намджун чувствовал себя так, как чувствовал бы себя художник, нанесший последний штрих в портрет незнакомки, и ощущая на своих губах ее сладкий вкус. Как скульптор, что решил обойти статую Афродиты и в это же секунду почувствовал на себе ее руки. Мужчину пугало это чувство, пугало, что кто-то может быть одновременно реальным и одновременно нет. Образ в его голове умел ласково шептать, невесомо касаться чужого тела, умел лежать на постели и сливаться шелковой кожей с бархатом, умел поднимать глаза и томно смотреть. Смотреть так, что любой бы утонул — хватило бы одного единственного раза. И поэтому Намджун запомнил ту улыбку, которую Джин не мог подарить ему, в надежде на то, что когда-нибудь такая же улыбка будет ярко сиять и для писателя. — С каждым разом ты удивляешь меня все больше и больше, Ким Сокджин, — прошипел Юнги, глядя на пачку сигарет с таким лицом, будто бы против парня совершили преступление. Глаза Хосока всё еще оставались потухшими, когда он смотрел на удивительно энергичного для себя Каменного Мина. — О, эти козлы ушли, — подал голос алкаш, радостно поворачиваясь к парням. — Серьезно? — подорвался с места Юнги, чтобы проверить наверняка. Джин уже хотел было спросить, не все равно ли ему на дежурных полицейских, но Юнги в своих действиях, кажется, явно опережал кого бы то ни было. Вопросы отпали сами собой. Юноша подошел к решетке и, еще раз убедившись, что никого рядом нет, сначала протянул одну ногу, потом руку, потом, набрав в легкие воздуха, пролез весь. Юнги даже подпрыгнул от радости, будто бы и сам не ожидал, что у него это получится. На самом деле, никто не ожидал. Поэтому юноша был на свободе, а восемь удивленных глаз смотрели на него с недоверчивостью и непониманием происходящего. Писатель даже слегка открыл рот от удивления, но, пытаясь не потерять лицо, быстро сомкнул губы воедино. Юнги хотел бы бросить их всех здесь гнить дальше, но единственный, кто был не виноват в произошедшем, сидел там, за решеткой, поэтому, чтобы выпустить Джина, ему нужно было выпустить и всех остальных. Выругавшись про себя, парень стал смотреть вокруг и, найдя связку ключей на столе, насмешливо произнес: — Теперь я понял, почему у них здесь нет шлюх. Раз они так спокойно оставляют ключи на столе с такими широкими интервалами в решетках, то они все явно сбегают. Идиоты. Юнги быстро нашел нужный ему ключ и открыл дверцу, изображая швейцара. Первым на волю выбежал Хосок и потрепал друга по белым пушистым волосам в знак одобрения сих деяний, после неуверенно вышел Намджун, не понимая, почему те, кто оскорблял его еще пару часов назад, помогают мужчине. И последним медленными и неуверенными шагами вышел Джин. Вернее, так будет сказать неправильно. На самом деле, Юнги дернул его за руку так, чтобы он вылетел, ибо ждать каких-то придурков никто здесь не собирался. Они уже хотели было выпустить того алкаша, однако Юнги резко закрыл дверь прямо перед его носом, оповещая всех: — Я ненавижу алкоголиков. Когда веселая команда собиралась уходить, в проеме дверей появились двое дежурных полицейских, женщина в дорогом костюме и на высоких каблуках и — о боги! — сам Ким Тэхен. Юнги тихо выругался, Намджун нацепил на свое лицо странную и весьма неприятную улыбку, Хосок закатил глаза, а Джин попытался исчезнуть. Полицейские же, почему-то, только глубоко вздохнули и устало бросили: «За вас внесли залог, идите ко всем чертям». Юнги и Хосок честно не поняли, кто мог внести выкуп за них, посему просто решили воспользоваться ситуацией и ускользнуть. Но Юнги не мог так просто уйти. Природное любопытство юноши взяло вверх, поэтому он дернул уходящего Хоби за плечо, давая понять, что уходить еще рано: веселье только начинается. Звезда масштабов ядерной войны — Ким Тэхен — до этого вечно ходил с идиотской довольной улыбкой, а сейчас выглядел уставшим и печальным. Юнги честно не мог принять этот новый образ, потому что совершенно не понимал, как лицо человека может быть одновременно таким ярким на камерах и таким тусклым, измученным и подавленным в реальности. Телеведущий, коротко кивнув своим новым знакомым, подошел к Намджуну и устало осмотрел его. — Почему ты вечно так, — тихо сказал он, снимая с себя теплый пиджак, — все время уходишь и не сообщаешь, куда направляешься. Тэхен попытался накинуть на мужчину свой пиджак, дабы согреть его, ибо только дурак бы не заметил, насколько синие сейчас у Намджуна губы, однако последний просто откинул от себя подарок и небрежно впихнул его в руки растерянного ведущего. Последний на секунду замер, пытаясь собраться с мыслями, а после поднял наполненные расцветающей обидой и непониманием глаза на писателя. — Я звонил всю ночь в твою дверь, неужели так сложно было открыть? Это и мой дом тоже, — переходя на шепот, продолжил Тэхен. — Мы больше не живем вместе, ты же это знаешь. Зачем приехал сюда? Благодаря своим маленьким друзьям я бы и без твоих денег справился. — Друзьям? — телеведущий посмотрел на Хосока и Юнги, встречаясь с ними глазами.— Забавные у тебя друзья, Намджун. — А знаешь, что еще более забавно? — едко улыбнулся писатель, хватая лицо Тэхена и поворачивая его на Джина. — Этот юноша точно вышел из моей новой книги. Разве он не прекрасен? — Да, он красив, — вымученно ответила звезда телешоу. — Поехали домой, Намджун. — Домой? Мой дом в Китае. Так сильно хочешь, чтобы я уехал отсюда и наконец оставил тебя одного, да, Ви? — Я же просил не называть меня так, — опуская голову вниз, прошептал Тэхен, сжимая в своих руках пальто, — мы все еще живем вместе, почему ты так поступаешь со мной? Разве я сделал что-то не так? — Ви, — надавливая на больное, выплюнул Намджун, — я никогда не любил тебя, просто смирись. Не бегай за мной. Ты всегда был для меня только иг- — Все, блять, заткни своё ебало, — встрял в их разговор Юнги, привлекая всеобщее внимание, — нахуя ты говоришь это ему? Я не знаю, что у вас там произошло, но ему явно больно от каждого твоего слова, а ты этой болью никак наесться не можешь, все соки выжимаешь из того, кто к тебе искренне хорошо относится. Хватит причинять другим людям боль, Ким Намджун. Тэхен злобно посмотрел в сторону этого мелкого выскочки, пытаясь одним своим взглядом доказать слабому юноше, что может со всем справиться сам. Даже если это была ложь, в которую ведущий отчаянно хотел поверить. Даже если в глубине души благодарил за то, что кто-то закончил эту словесную пытку. Юнги был прав, прав во всем: Намджун каждым своим словом снимал кожу с Ви, каждым своим ядовитым взглядом впивался сотней иголок под ногти, вырезал по стройному телу звезды уродливые узоры, разрывал его внутренности изнутри, пожирал с каждым новым днем все больше и больше. Сейчас в Ким Тэхене почти уже ничего и не осталось. Была лишь эта мучительная пустота, куда писатель продолжал совать свою серебряную ложку в надежде достать все до последней капли, соскрести остатки ведущего, слить воедино, слепить его заново, а после вновь разрушить, вновь позволять Тэхену лежать на холодной кровати в самом центре постылого дома, отправляя сообщения о новых пассиях и увлечениях. И раз Намджун показал ему Джина, то Ви уже знал: очередная временная страсть настигла мужчину с головой. Пока писатель не закончит свой роман, пока не влюбится в новый образ — он будет любить этот, будет придумывать ему все новые и новые лица, натягивать на него слоями кожу, раз за разом — и каждый раз будет все совершеннее. Поэтому Тэхен снова опустил глаза вниз, пытаясь вручить все еще дрожащему от холода Намджуну свой пиджак, забывая о собственном тепле. Потому что внутри все равно не было ничего, что можно бы было согреть. Все то, что когда-то растаяло, пало жертвой голода писателя. Хосок что-то сказал на языке жестов, но Юнги не стал переводить и не сдвинулся со своего места. Намджун решил добивать Тэхена ледяным взглядом, но после внимание всех четверых привлекла пощечина, подаренная Джину от всей души. Тэхен заметил это, не мог не заметить. И это было больнее всех слов, что недавно, кажется, порвали в нем еще несколько нитей. Это было больнее всего, что когда-либо испытывал ведущий: Намджун с огнем в глазах смотрел на Джина. Писатель никогда не смотрел так на Ви, никогда с таким беспокойством не отталкивал других от себя, никогда не сглатывал от волнения, даже если находил Тэхена избитым в какой-нибудь подворотне. И это было безумно больно. Больно и страшно. Человек, из-за которого ведущий жил, был причиной его смерти. Потому что никто и никогда не смотрел так на Тэхена. И никогда не посмотрит. Тем временем Джин, глядя в пол, выслушивал такие же болезненные и никчемные слова от человека, которого не уважал, но, почему-то, боялся. Она позволяла себе опускаться до того уровня брани в словах, до которого никогда не опускался Юнги, она позволяла говорить себе то, что нельзя говорить детям. Она просто стояла и кричала на собственного ребенка, обвиняя его в том, что единственный его талант — создавать всей семьей проблемы. Юнги невольно задумался: эта женщина ведь даже толком и сына-то своего, наверное, не знает. Какое отличное время наступило: твоя семья знает тебя меньше, чем те, с кем ты знаком всего пару дней. Но Джину было не до этих мыслей, сами понимаете. Юношу заботило только то, что он никчемный, по-настоящему никчемный и бесполезный человек. Лучше бы он исчез. Она права: ему не стоило рождаться. Есть талантливые люди, но Джин никогда таким не был. Есть спортивные, но это не про Джина. Есть плохие люди. Джин не был плохим, как и не был хорошим. Внутри него была только пустота, на дне которой разрастались цветы ненависти и злости. Это был его личный скрытый ото всех сад, где Джин мог быть собой. Он вдыхал зловонные ароматы и все больше и больше превращался в того, кем никогда не хотел становиться. А его мать все громче и громче высказывала всё свое недовольство. Она дала ему и вторую пощечину — все, как в Библии. Только вот Джин вторую щеку подставил не сам — жизнь заставила. Хосок толкнул Юнги в плечо, выводя того из транса. И когда женщина уже хотела подарить своему любимому старшему сыну третью пощечину, рассекая спертый гнилой воздух тяжелой рукой, ее вдруг остановили. На всеобщее удивление, остановили ее не одна рука, а целых две. Первая была белоснежной, фарфоровой и хрупкой, с многочисленными порезами, слегка грязными ногтями и несколькими шрамами от ожогов — работа в кофейне имеет свои недостатки. Вторая же рука была массивная, аккуратная, сильная, с красивой линией выступающих вен, напоминающих в своем симбиозе прекрасный куст роз. Джин опешил, но тут же вырвал руку своей матери из рук Юнги и Намджуна, защищая того, от кого следовало бы защищаться самому. — Не надо меня защищать, — прошипел Джин, — я взрослый, а вы мне — никто. Не трогайте мою маму. — Может, я тебе и никто, — начал Юнги, — но я, как нормальный человек, не могу смотреть на то, как кто-то, пусть и чужой мне, ломается под весом чужих слов, — юноша посмотрел в глаза нашего неудачника. — Вы не считаете, что такой путь решения проблемы отвратителен? — подал голос Намджун, выворачивая уходящего, словно подбитый кот, Тэхена наизнанку, вытряхивая из ведущего все органы и размахивая ими перед оторванной головой некогда возлюбленного. Хосок анализировал. Так, как делал это всегда. И анализ ситуации привел к весьма радостным для парня выводам: что-то странное, что-то непонятное, что-то совершенно точно не так с Мин Юнги, который предпочитал оставаться в тени, а сейчас вдруг осмелел, вдруг наполнился силами и энергией. Но Хосок знал и последствия подобных приливов, он жил с Каменным Мином со времен старших классов, так что знал наизусть все повадки этого человека. Он знал, что Юнги — трус, сильный трус, имеющий скрытые фобии, которые не раз доводили его до панических атак. Поэтому сейчас Мин Юнги сильный и классный в глазах окружающих, но Хосок мог видеть все: дрожащие руки (пусть те, может быть, и не дрожали вовсе), надрывы в голосе (пусть их и не было) и подступающий ком страха. И еще Хосок точно знал, что если вдруг что-то случится с его лучшим другом, то он обязательно защитит его. Он никогда бы не бросил Юнги в беде и никогда не доверил бы его кому-то, в ком видит слабину. Поэтому он бы никогда не поддержал чувства Юнги к Чимину, как бы ни любил их обоих. Но сейчас Хосок стоял смирно и лишь наблюдал, не пытаясь вмешиваться. И не пытаясь лезть в душу к уходящему Тэхену своим тяжелым, пробирающим до костей взглядом — не во что было лезть, в ведущем ничего уже не осталось. — Я сама могу разобраться со своим сыном, — мерзким тоном заявила женщина, делая шаг назад, — тем более, было бы кому меня останавливать, — она посмотрела презрительным взглядом на лохматого, слегка грязного, в одежде официанта Юнги, недовольно задирая губы. — А что, нищета для вас такая уж проблема? Знаете, вы вроде как одеты хорошо, с иголочки, но почему-то не понимаете, что подобными действиями только втаптываете самооценку своего сына в грязь, а тем более- — Заткнись, Юнги, — прошипел Джин, отталкивая его, но после смиряя юношу измученным взглядом, — пожалуйста. — Почему я должен затыкаться, если ты не можешь, — парень не успел договорить, так как наш неудачник положил свою руку ему на губы так, чтобы лишить возможности вымолвить еще хоть слово. — Я устал от вас всех. Я просто хочу домой. Спасибо за чудесный день, Намджун, спасибо за защиту, Юнги, спасибо, что заплатила, мама. А теперь я просто хочу побыть один. — Ты и без этого все время один, — злобно прошипела женщина. — Ага, поэтому мы идем с ним, — нагло улыбнулся Юнги и схватил одной рукой Хосока, а второй — Джина, — отныне у него есть друзья, окей? — Вряд ли ему нужны такие друзья, — с презрением сказал Намджун. А Джину хотелось заорать. Почему вдруг кто-то, черт возьми, решил, что имеет право указывать взрослому человеку, кто его друг, а кто — нет? Почему вдруг всем так приспичило сблизиться с ним? Почему? Ради денег? — Ким Сокджин, — шепчет Юнги уже тогда, когда и женщина, и Намджун остались позади, — Ким Сокджин, мы идем с тобой, потому что хотим пойти с тобой. Другой причины нет. Больше Джин не спрашивал даже мысленно. Ему не хотелось думать сейчас, поэтому он моментально выкинул сегодняшний день из головы. И у него остались только ледяной взгляд Хосока и безумно теплая рука Юнги. И он цеплялся за это мгновение, потому что боялся, что больше таких у него никогда не будет, потому что не поверил ни единому слову обладателя удивительно белой кожи, потому что его щеки ужасно болели. Потому что внутри все ныло и разрывалось, и хотелось бежать сломя голову, биться о стены, но он продолжал идти. И, может быть, ему когда-нибудь повезет снова ощутить это тепло. — Ты далеко живешь? — спросил Юнги. — Вот мой дом, — безразлично ответил Джин, указывая на здание прямо перед ними, — двадцать второй этаж. — Тогда мы останемся у тебя, потому что нам отсюда далеко, а кофейня близко. Вставать все равно через пару часов. — С чего вдруг, — начал Джин, но сразу же закрыл свой рот, столкнувшись с ледяным взглядом Чон Хосока. «Не смей ему сейчас отказывать!» — вот, что говорили эти глаза. И Джин, почему-то, их послушался, кивая головой. Они быстро дошли до дома и быстро поднялись в квартиру. Не было этих удивленных ахов, вздохов, криков о том, как богато он живет, как бывает это обычно. Парни просто вошли и безмолвно поблагодарили нашего неудачника за возможность переночевать. Адольф вальяжно обошел гостей и прыгнул на руки Хосока, удивляя Джина до глубины души. — А во сколько у вас начинается смена? — продолжая шокировано смотреть на своего кота, пролепетал хозяин квартиры. — Официально через два часа, но мы официально не успеем, так что через пять часов, — ответил Юнги, подходя к своему другу и начиная гладить кота. — Вы вообще спите? — Я много сплю, — мечтательно проговорил юноша, — обычно ночью в кофейню никто не приходит, так что я сплю там. У нас не хватает работников, так что каждый из нас работает за троих. — Тяжело, наверное. — Ну, бля, всякая работа тяжела, если вдуматься. — Ну да, — он кивнул, — у меня никогда не было гостей, так что я не знаю, куда мне вас положить. Хосок, отдавая кота в руки Юнги, осмотрелся и жестами высказал свое мнение по данному вопросу. — Он говорит, что двое могут лечь на кровати, а один на диване, — озвучивает Юнги. — Откуда ты знаешь язык жестов? — Ты дебил? — поднимая одну бровь, спросил Юнги. — А как бы я еще с ним общался? Мы еще в младших классах вместе жили в интернате какое-то время. И меня, как, блять, отброса общества, поселили с Хосоком, да? — он посмотрел на юношу — и тот впервые улыбнулся. — Ну вот мы жили вместе, не ладили вообще. Потом оказалось, что мы пошли в одну среднюю школу, нас посадили за одну парту. Ну и ладно, вообще, нам давали специальные уроки по языку жестов, чтобы понимать нашего Чон Хосока, но, походу, эти уроки не прогуливали только я, моя сестра и Чимин, тот парень из больницы. Ну так я и выучил, собственно. Но я тупой, на самом-то деле. А вот Хоби очень умный. Он знает пять языков! А еще умеет перемножать шестизначные числа в уме. — Вау, — искренне удивился Джин, кидая на диван свое второе одеяло, — я тоже не особо умный, так что меня это поражает. Кто будет спать на- Хосок демонстративно направился к дивану и, укутавшись в одеяло, залег на дно, жестами желая спокойной ночи всем присутствующим. — А еще он сказал, что от тебя котами пахнет, — добавил Юнги, получая в ответ угрозу от кулака Хосока и позволяя улыбке расползтись по своему лицу. — Ложись, я выключу свет. — Спасибо Ким Сокджину за ночь на кровати, — еще шире улыбнулся Юнги и лег, а Адольф лег около него на место Джина. Когда свет в комнате выключился, Хосок уже спал: утомился за день, видимо. Юнги тоже на удивление быстро уснул, ссылаясь на то, что работал всю ночь. Джин лежал рядом. Рядом с Мин Юнги. Рядом со своим другом. Лежал и рассматривал в темноте синяк. Если Юнги всю ночь тогда работал, то как он появился? С какой силой нужно было так ударить по щеке, чтобы синяк заполнил всю ее территорию? Разве это не странно? Джин не мог уснуть: его слишком многое пожирало. Поэтому он просто лежал рядом с человеком, которого едва знает, рассматривал его лицо и решил всего на мгновение, на одно единственное мгновение дать сбой в своих принципах. Рука юноши беззвучно, невесомо потянулась к лицу Юнги и едва-едва коснулась синяка, светящегося малиновым цветом. — Почему ты не спишь? — вдруг открыл глаза Юнги, но не стал отстраняться. Джин глубоко вздохнул и не ответил. — Что-то тревожит? — Нет, не совсем, — прошептал Джин. — Тогда зачем ты трогаешь мое лицо? — Я не знаю. Откуда у тебя этот синяк? — Я не могу тебе сказать. — Понятно. Джин отвернулся на спину и пролежал так минут тридцать, глядя в потолок. Ровно до тех пор, пока тихий хриплый голос не нарушил его молчаливое беспокойство. — Я сам себя ударил. — Что? — Джин резко повернулся на бок, оказываясь лицом к лицу с Юнги. — Зачем? — Я не знаю, — вздохнул он, — просто сказал, чтобы ты не думал, что меня кто-то избивает. — И часто ты себя бьёшь? — А ты часто режешь свои вены? — прошептал юноша и, аккуратно взяв левую руку Джина, повернул ее обратной стороной, так, чтобы старые шрамы были видны. — Это было на выпускном. Я был не в себе. И это было только однажды. — Поверь, я тоже не часто себя бью. Просто так получилось. — Это глупо, — Джин стал буравить глазами синяк, — но смело. Я бы побоялся делать что-то, что потом будет невозможно скрыть. — Ложись спать. — Всё равно не усну. Слишком о многом нужно подумать. — А ты не думай, просто спи, — сказал Юнги и, вздохнув, приблизился к Джину вплотную, оказываясь настолько близко, что наш неудачник мог зарыться своим носом в белоснежные волосы и утонуть в них. И он это сделал, но незаметно. Свой поступок и поступок Юнги Джин обдумает позже, позже будет разбираться в себе, позже все это. Фруктового запаха шампуня и тихого дыхания ему пока что хватало для того, чтобы дышать свободой. Все остальное подождет. Когда Юнги провалился в сон, Джин снова коснулся синяка своими пальцами и, осторожно проведя по нему, так и оставил руку на лице юноши. Зачем? Джину бы и самому хотелось знать.