The Truth Untold

Намджун еще долго смотрел на отдаляющиеся фигуры парней, исчезающих в вечерних сеульских огнях. И он не знал, что это было за чувство пустоты и одиночество, резко нахлынувшее на его стеклянное сердце, он не знал, почему его пальцы вдруг перестали чувствовать холод, согреваясь неожиданным, непрошеным огнем зависти. И чего мужчина совершенно точно не мог знать, во что не хотел верить никоим образом, так это вопрос: его ли это чувства? На самом ли деле это чувствует Ким Намджун, а не RM — персонаж, которого так мастерски писатель изверг из глубин своего сознания? Может ли вообще что-то чувствовать этот самый Ким Намджун? Мужчина не решился нырнуть в самого себя, чтобы отыскать ответы на вопросы, мучившие его долгие годы. С самого первого дня, когда детская рука писателя коснулась ручки, когда нанесла на бумагу своё собственное слово — то, которое действительно хотелось нанести, которое хотелось проорать, сделать своим главным оружием, заточить и воткнуть кому-нибудь в душу, — с того самого момента, кажется, и перестал существовать Ким Намджун. С того самого момента были только маски, только новая кожа и новые облачения. Порой мужчине казалось, что он и не писатель вовсе, а актер, но он сразу же давал этому объяснение: любое искусство — ложь в своей самой прекрасной форме. Все актеры, все писатели и все художники кривят душой, разрывают ее, создают фальшивые образы и бросаются этим в публику, будто бы кидая куски свежевыпеченного хлеба через забор концлагеря. Но Ким Намджун пошел дальше. Он был не просто лжецом, он был предателем искусства, потому что слишком любил говорить правду. И поэтому он предал лживые законы мира, разрушил эти границы. С самого своего первого слова на бумаге он поклялся исчезнуть, потому что только так можно было бы не лгать в своих же романах, потому что только так он видел истинное искусство. И поэтому с самого своего первого слова Ким Намджун нацепил на себя маску, надел на себя новую кожу, перешил свою личность и подготовил все к новому перевоплощению. Первый роман Ким Намджун написал в двадцать лет, когда познакомился с Ким Тэхеном на литературных курсах. Его книга называлась «Золото Кинабалу», а главными героями в ней были удивительной красоты юноша по имени Ви и удивительного таланта художник с ужасающим псевдонимом Монстр. И тогда Ким Намджун впервые снял с себя кожу и впервые встретился лицом к лицу со своей оголенной душой. Когда он лежал на холодной кровати в бедном доме его Ви и, перешивая в себе каждый сантиметр, гладил юношу по волосам, его душа сияла, на самом деле сияла, такими прекрасными цветами, что ни отвратительное Золото Кинабалу, ни Шэньчжэнь-Нонгке не смогли бы сравниться с редкостью и уникальностью этих оттенков. Всему в мире тогда была цена, даже этим растениям, но это ослепляющее сияние было бесценным. Возможно поэтому даже тогда никакие обещания, никакой шепот и никакие кроткие детские поцелуи Тэхена не смогли заполучить в плен это сокровище. Возможно, тогда в юноше, вышедшем из романа, и стали прорастать семена одиночества. Но сейчас, глядя на то, как какой-то оборванец с отвратительными белыми волосами и ужасающе бледной кожей шел вместе с его Джином, Намджун чувствовал злобу и зависть. Мужчина не понимал, что происходит, ведь в его новом романе под названием «Хули-цзин» не было никаких преград в виде низких странных парней с каким-то странным, наполненным невысказанными словами взглядом. Не было и Чон Хосока — настоящего лжеца. Был только RM и был только Джин, а теперь все было омрачено, перепутано, будто бы страницы романа ожили и стали играть не по правилам, будто бы все те предложения, что Намджун так старательно и так любовно выписывал, все те предложения, где его персонажи сближались друг с другом, где давали друг другу обещания, где дарили друг другу самые бархатные и нежные поцелуи, сплелись в тугой узел на петле, выстроили стену, через которую живым писателю не выбраться. Поэтому сейчас он чувствовал, как его новый образ расходится по швам и разваливается, но, благо, всегда был тот, кто мог бы этот образ зашить. Говорят, многие писатели, когда теряют себя, возвращаются к своим старым книгам, дабы вспомнить, зачем они начинали писать. У Намджуна не было своих старых книг, поэтому он возвращался к своему Ви. — Куда собрался? — крикнул мужчина, догоняя уходящего Тэхена. — Неужели ты бы так просто оставил меня здесь? — Ты же во мне не нуждаешься, — тихо промолвил ведущий, не поднимая головы, — сам же так сказал. — А с каких пор ты меня слушаешься? — улыбнулся писатель, мерзко искривив губы. — Я много чего тебе говорил. Например, кажется, пару дней назад я попросил тебя не появляться в моей жизни, но ты стоишь передо мной сейчас. Стоишь и действуешь мне на нервы. — И что я должен делать, чтобы не действовать тебе на нервы? — наконец поднял голову Тэхен, встречаясь с ледяным взглядом Намджуна. — Я бы попросил тебя умереть, но не стану это делать. Тебе же все равно духу не хватит, — мужчина улыбнулся еще шире и подошел ближе к герою своей ненавистной первой книги, — отвези меня домой, раз ты здесь, будешь хоть иногда полезен. — Домой? А это куда? — сделав шаг назад, ведущий всплеснул руками. — Где твой дом, Намджун? Ты уверен, что он у тебя есть? — Прости, — мужчина положил свою руку на его щеку и нежно погладил шелковую кожу, — я неправильно выразился. Отвези меня в то место, которое ты, будучи глупым ребенком, все еще считаешь нашим домом. Тэхен убрал руку писателя со своего лица и, давясь этим мерзким предсмертным теплом чужой кожи, направился к машине. Ведущий сел на водительское сидение и, дождавшись, когда Намджун сядет рядом, завел мотор и поехал сквозь вечернее отчаяние. Юноша надеялся, что хоть у кого-то в мире сейчас все хорошо. Он цеплялся за эту надежду, представляя, как кто-то сейчас едет в теплый дом со своим любимым человеком, как они разговаривают о мелочах, как во время остановок на красный свет держат друг друга за руки и улыбаются. Ему на самом деле нравилось представлять все это, потому что это все, что ему оставалось делать. Только давиться этими мечтами, выпивать этот сладкий яд с рук собственного мозга и с болью зажмуривать глаза всякий раз, когда к его прекрасной сказке прокрадывались едкие грязные слова писателя. У Тэхена не было ничего: ни теплого дома, ни руки, способной провести путь даже сквозь эту тьму бешеного города, ни бессмысленных разговоров. Была только эта холодная машина, внутренняя пустошь с засохшим оазисом слез и мечтательного вида писатель, смотрящий на фотографию Джина на экране своего телефона так, как смотрят звери на свою добычу. — Тебе настолько нравится этот юноша? — подал голос Тэхен. — А что такое? — блокируя телефон и пододвигаясь ближе к уху ведущего, сладко и томно прошептал Намджун. — Ви умеет ревновать? — Отодвинься от меня, прошу. — Ты такой скучный, — возвращаясь на свое место, пролепетал мужчина, начиная снова прожигать экран с заветным лакомым куском еще живой плоти. — Он приходил ко мне на программу вместе с тем юношей с белыми волосами. — Серьезно? Ты впервые за несколько лет сказал что-то интересное, Ви. Продолжай. — Ты не читаешь новости и не сидишь в социальных сетях, поэтому, видимо, не знаешь, но эти двое вызвали резонанс среди подростков. Они оба попытались спрыгнуть с моста, так что в интернете сразу же решили, что они пара возлюбленных. — Так мой Джин пытался покончить с собой? — поднимая одну бровь и страшно улыбаясь, прошептал писатель. — Он словно вышел из моего рассказа, удивительно. Он потрясающий. — Мне ты тоже так говорил. — Я ошибался. В Тэхене поселилось дикое желание взять да и повернуть руль в сторону, вывернуть его и вырвать с корнем, чтобы потерять управление, чтобы их машину занесло на этой мостовой, чтобы эту груду холодного железа раздавили колеса каких-нибудь грузовиков, чтобы ее выбросило в реку. Ведущему хотелось взять сейчас Намджуна за шею и впиться в нее зубами, вырывая сонную артерию с корнями и давясь чужой кровью. Потому что он больше не мог давиться этими словами, задыхаться и умирать. Ему хотелось закричать и начать избивать всех вокруг битой, а не добивать собственные остатки, не высыпать с радостной улыбкой на свои раны цианистый калий. Скоро Тэхену нужно будет снова идти на работу, снова показываться камерам, снова улыбаться малолетним фанатам и подчиняться каждой их прихоти, снова веселиться, чувствуя, как все внутри разрывается. Сердце Тэхена было съедено, проглочено и выплюнуто наружу писателем. И Тэхену ничего не оставалось кроме как поднимать остатки и давить из себя эту улыбку, давить из себя хоть что-то. Но ведущий понимал, что скоро он не выдержит, что он долго, слишком долго всё это терпит, что скоро он не сможет цепляться даже за эти глупые мечты. И поэтому он уже ненавидел Намджуна, смотрящего с безумной лаской и хищным взглядом на фотографию какого-то самоубийцы. — Чем он тебе так нравится? — с силой сжимая пальцы на руле, процедил Тэхен. — Чем он лучше меня? — Ви, пойми уже: ты всего лишь игрушка, кукла. Любой человек будет лучше тебя. А этот юноша — бесценное сокровище, видел, какие у него глаза? — мужчина приблизился к лицу водителя. — У тебя никогда не будет такого нежного взгляда, у тебя никогда не будет таких красивых губ, никогда твоя кожа не станет отливаться белым золотом. И ты никогда больше не получишь меня. Тэхен надрывно вздохнул, мечтая, чтобы небо упало на них, чтобы все погибло. Намджун, отложив телефон в карман, стал гладить колени ведущего, ласково проводя по косточкам большим пальцем. И Тэхен надеялся, что сейчас сломается, что надежда в нем окончательно испарится, потому что когда это произойдет, он совершенно точно сможет свернуть этот руль направо, выехать на встречную и разбиться, упасть на землю без костей и кожи и показать миру настоящего Ким Тэхена — бесхребетного, жалкого и уродливого неудачника. Вот таким был он на самом деле, вот так он мечтал выглядеть в глазах окружающих, потому что видеть плакаты по всему Сеулу со своим лицом, потому что видеть передачи со своей улыбкой, сгорая от ненависти ко всему живому на этой земле, было невыносимо. Это слишком сложно для него. Он не справится. Ведущий остановил машину в престижном районе около многоэтажного здания, больше походившего на монстра, чем на элитный жилой комплекс. Намджун сразу же покинул салон дорогого автомобиля, оставляя своего Ви наедине с пожирающими его мыслями. Тэхен просидел так несколько минут, а после направился за писателем в их дом, если ту квартиру можно было бы так назвать. Мужчина даже не удосужился подождать ведущего и закрыл дверцы лифта прямо перед его носом, злорадно улыбаясь. Ему это так нравилось, так нравилось мучить маленького ребенка внутри актера, так нравилось убивать в нем всё живое, а после собирать снова, так нравилось, что остановиться было невозможно. Намджуну было плевать на чувства, потому что в его глазах не было никакого Ким Тэхена, был только Ви — персонаж первой книги, тряпичная кукла, подчинявшаяся всем приказам, шлюха. У Ви не было и не могло быть чувств, а на чувства Ким Тэхена писателю было плевать. Он не создавал Ким Тэхена, такого человека никогда не существовало. Намджун забыл свои ключи, поэтому не смог первым войти в квартиру и оставить Тэхена спать в коридоре, как любил это делать. На самом деле, переписываясь в анонимном чате со своим Джином, он попутно слушал отчаянные удары ведущего в дверь и тихие, совсем и неслышные всхлипы, вырывающиеся из груди чужого ему человека. Ожидая прибытия Ви, мужчина стал продумывать гениальный план новой игры. И этот план даже ему самому показался слишком ужасным, но останавливаться он не привык, так что пойдет до конца. Когда ведущий поднялся на нужный этаж и мертвыми глазами посмотрел на стоящего у двери Намджуна, ему стало жутко. Он не помнил, нет, он не знал этого нежного взгляда, он никогда не чувствовал его на себе. Поэтому страх сковал все тело ведущего, не позволяя сойти с места. — Ну, любимый, чего же ты встал там, — мужчина сам подошел к юноше, нежно притягивая его к себе и вдыхая запах дорого одеколона, — я решил провести эту ночь с тобой, ты рад? — Нет, — прошептал ведущий, опуская взгляд вниз, — ты ведь просто играешь со мной. — А какая сейчас разница? — Намджун положил свой палец на алые губы Тэхена и наклонился к ним, переходя на шепот. — Просто опять представь ту сказку, где я в тебя влюблен. Притворись счастливым, как ты это умеешь делать. Ты же по образованию актер, все-таки. Писатель накрыл своими губами губы Ви, целуя того медленно, нежно и ядовито. Тэхен чувствовал этот сладкий вкус яда, стекающего в свой организм, но не мог ничего сделать. Он был слабым, настолько, что не мог оттолкнуть от себя мужчину, которого ненавидел, позволяя пользоваться собой. И Намджун пользовался. Он углубил поцелуй, сделал его более требовательным, более грубым. Мужчина проводил руками по пояснице ведущего, по гладкому животу, задирал одежду и игрался с чужим телом так, как ему хотелось. И Тэхен позволял это делать, потому что все еще глупо верил в сказку, потому что маленький ребенок внутри него всегда был одинок. Писатель вытащил ключи из руки Ви и, не разрывая поцелуй, открыл дверь в квартиру. — Так и знал, что ты не сможешь мне отказать, — дьявольски улыбнулся мужчина, разрывая поцелуй и, закрывая входную дверь, пихнул ведущего в спальню, а после — на кровать. Тэхен не сопротивлялся, двигаясь только так, как этого хотел писатель, так, как он описывал это в своем первом романе. Намджун снова прильнул к нежным губам своей игрушки и стал медленно расстегивать пуговицы чужой белоснежной рубашки, а после откинул ее на пол. Мужчина на секунду отстранился, дабы лицезреть красивое тело и, не прождав и минуты, надавил на паховую область Тэхена, заставляя того выгибаться и томно вздыхать. После мужчина медленно, будто бы играя с юношей, наклонился к его уху и прошептал: — Забыл, что ли? Я не сплю с испорченными куклами. Намджун убрал свои руки, убрал нежный и ласковый взгляд и специально заглянул в полные боли и отчаяния глаза. Он упивался этими рваными вздохами, он упивался мертвым телом перед собой. Он топил все свои тревоги и все своё вдохновение в этой неисчерпаемой боли, потому что безумно, маниакально хотел сломать это, хотел разрушить все, что было красивым. Сделать все вокруг уродливым. И этим всем был именно Ким Тэхен. Знаете, чем закончилась первая книга Ким Намджуна? Прекрасный юноша по имени Ви был убит выстрелом в самое сердце. А последние слова той книги звучали так же, как прозвучал шепот мужчины над головой ведущего: — Я никогда не смогу полюбить тебя снова. Писатель отстранился и отошел к столу, где сразу же сел и стал работать над своим романом. Каждый удар пальцев мужчины по клавиатуре отражался звоном церковных колоколов. Под такой звон людей хоронят. Под такой звон Ким Тэхен засыпает, понимая, что у него не осталось сил даже на слезы. — Нет, как-то не хочется писать, — злобно процедил мужчина, поднимаясь со стула, — все из-за этого… Как его там… Юнги. Все из-за него. Его нет в моем романе, он слишком мешает. Да, Ви? — Не называй меня так, делай, что хочешь, но не зови меня этим именем... — Я буду называть тебя так, пока ты не уйдешь от меня, малыш. А пока я пойду развлекусь, может, придумаю, как мне снова встретиться с моим милым Джином, — сказал мужчина из коридора, — и как устранить эту мелкую заразу. «Кто-то сейчас лежит со своим любимым, кто-то сейчас чувствует тепло, пусть этот кто-то будет счастлив, пусть этот кто-то будет счастлив за меня…» — шептал сам себе Тэхен, пытаясь провалиться в ненавистный сон в этом разрушающем его доме на этой кровати из битого стекла.

***

Джин проснулся от громкого звона будильника, когда первые лучи солнца коснулись земли. Он глубоко вздохнул, боясь открыть глаза: вдруг ему все приснилось, вдруг это просто его ночная и глупая мечта. Но ему повезло. Все было правдой. Он лежал, обнимая хрупкое тело Юнги обеими руками, лежал рядом и чувствовал этот фруктовый запах волос у своего носа. Будильник продолжал оповещать всех вокруг о наступлении утра, но вставать не было никакого желания, а еще не было желания копаться в себе. Потому что Джин прекрасно знал, что не сможет найти ответа на то, почему не встает, почему не отрывает руки, почему вообще позволил чужому человеку, которого проклинал прошлой ночью, который не дал ему умереть, с которым еще недавно они навсегда попрощались, прижиматься к себе так близко, как еще никто не прижимался. Джин слегка приподнял голову и увидел, что Хосока нет на диване, а на тумбочке лежит записка, на которой ровными буквами было выведено: «Я ушел к официальному началу смены, чтобы сказать, что мой дорогой хен по имени Мин Юнги опоздает или вообще не придет. Так что лежи с ним, Ким Сокджин, иначе я тебя убью». Юноша, почему-то, невольно улыбнулся, пытаясь сразу же спрятать эту глупую улыбку, но после перестал пытаться это сделать, понимая, что сейчас ему некого стесняться. Он не хотел терять это тепло, не хотел отстраняться, как и не хотел нырять в свою бездну и искать там какие-то ответы. Ему сейчас вдруг все стало безразлично, потому что прямо в его руках, как на ладони, лежало настоящее сокровище. Казалось, если Джин повернется, то оно обязательно испарится, исчезнет или разобьется. Но юноше нужно было встать, чтобы выключить будильник. И он поднялся, поднялся на ноги и дотянулся до чужого телефона, проводя пальцем влево для того, чтобы отключить функцию. На экране мобильного Юнги стояли обои с любимым музыкантом Джина, что повергло того в настоящий шок. Но долго смотреть в чужой телефон парень не стал и уже было хотел вернуться в теплую кровать к теплым рукам, пытаясь не думать, зачем он это вообще делает и почему он этого так хочет, как вдруг остановился, замер и опустился на ноги, глядя на спокойное спящее лицо своего гостя. Впервые Джин рассматривал кого-то так близко, впервые у него так сильно билось сердце. Парень не знал, как назвать эти чувства и как объяснить самому себе, откуда эти чувства появились. Юнги выглядел таким счастливым во сне, что Джину невольно захотелось увидеть такой же сон, хотя его жизнь сейчас и сама напоминала его самый лучший сон, настоящую сказку. Кто-то спал на его кровати, а он не чувствовал из-за этого дискомфорт, кто-то еще вчера защитил его, а он не чувствовал себя так, словно его унизили. Вчера кто-то смело заявил его матери о том, что он его друг и ушел, не оглядываясь, выводя самого Джина из плена чужого ему человека. И это было так прекрасно, что становилось больно. Как много таких теплый моментов у него еще осталось? Что, если это его первая и единственная ночь, когда он смог коснуться огня и не обжечься? Почему даже будучи счастливым, его охватывает чувство тревоги и страха? — Сколько сейчас времени? — сонно пролепетал Юнги, не открывая глаз. — Скоро будет пять утра, — отворачиваясь от лица юноши, ответил Джин. — Не чувствую запаха грязных носков Хоби, он ушел? — Да. — Значит, он сказал, что меня сегодня не будет… — продолжил шептать парень, все еще не открывая глаз, — тебе куда-нибудь сейчас нужно? — Нет, мне сегодня никуда не надо. Юнги вдруг провел рукой по месту, где раньше лежал Джин и, не найдя его тела там, спросил: — Тогда почему ты сидишь где-то там, а не лежишь здесь? — Тебе сказать честно? — Если ты хочешь мне ответить честно, то отвечай. — Потому что я не понимаю, что происходит в моей жизни. — Ким Сокджин, — Юнги повернулся лицом в сторону места, где сидел хозяин квартиры и открыл глаза, — Ким Сокджин, если тебе, блять, больше нравится сидеть на полу и думать о жизни, то продолжай. Но если все-таки тебе приятнее лежать тут и обнимать меня, то иди сюда и просто сделай это. — Но… — Ты меня заебал, — прошипел Юнги и схватил Джина за руку, притягивая к себе, — просто лежи, пожалуйста. Думаешь, меня не волнует вопрос, почему я лежу в постели чужого мне человека и не хочу из нее вылезать? Думаешь, мне не страшно? Думаешь, я понимаю хоть что-то? Если да, то обломись, я в замешательстве. — Не думаю, что это одно и то же, просто- — Пойми, — Юнги притянул его к себе еще ближе, — я такой же трус и придурок, как и ты. И в этом нет ничего постыдного. Мы просто люди, каждый из нас чего-то боится и каждый имеет что-то, что не может рассказать другим. Я не прошу тебя что-то объяснять, не прошу ничего говорить. Просто если ты хочешь полежать так еще немного, то сделай это и не думай о последствиях. И Джин не стал спорить, он обнял обеими руками это хрупкое тело и прижался к нему, как к сокровищу, закрывая глаза. Юнги действительно ничего не просил, и это пугало Джина еще больше. Юноша был в абсолютном замешательстве, но мысль о том, что тот, кого он сейчас так крепко обнимает, испытывает эти же чувства, успокаивала, заставляя все страхи отступить прочь. Нет, жизнь Джина точно летела ко всем чертям, точно менялась, но, может, не все изменения в жизни приводят только к плохим последствиям? — Можно вопрос, чтобы я точно успокоился? — прошептал парень в волосы Юнги. — Можно. — Почему тогда у тебя так сильно изменилось настроение? Почему ты разорвал нашу сделку? — Можно вопрос, чтобы я точно мог тебе спокойно ответить? — поднимая глаза на Джина, спросил обладатель самых приятно пахнущих шелковых прядей в мире. — Можно. — Как бы ты отреагировал, если бы кто-то, кто виноват в смерти твоей матери, сидел перед тобой? — Я бы разозлился. — Ну вот, в этом-то и дело, — тихо сказал Юнги, вздыхая, — но я идиот. Я почему-то тогда не смог подумать о том, что ты просто родился в этой семье, ты не можешь быть виноват в том, что натворили твои родители. Я знаю, что ты сейчас хочешь спросить, но я не стану сейчас это рассказывать. Может быть, когда-нибудь потом, но не сейчас. — Больше ты на меня не злишься? — Больше нет. — Хорошо. Юнги положил свою голову на грудь Джина и снова провалился в сон, забирая туда с собой и уставшее от мыслей тело Джина. Тепло расползалось по комнате отравляющим сладким медом, вытесняя воздух и тревогу. Сейчас было так хорошо и спокойно, что и не скажешь, что где-то очень далеко отсюда кто-то лежит в одиночестве на кровати и пытается выдавить из себя слезы, потому что от слез становится легче, и очень хотелось, чтобы хоть что-то перестало давить на измученную душу. Но слезы так и не вышли из организма, отчего щеки потрескались и рассыпались. И сам этот кто-то превратился в песок на собственной кровати.

***

— Этот дождь так неожиданно начался, — сказал Юнги, когда они с Джином вышли на улицу, — если поехать в такую погоду на максимальной скорости, то мы хоть сможем умереть быстро и почти безболезненно. — Тогда пойдем пешком. — Тебе точно никуда не нужно? — Нет, я провожу тебя, — кротко улыбнулся юноша, открывая зонтик и пряча под ним и себя, и своего гостя, — все равно в холодильнике ничего нет, я хоть позавтракаю. Так они и шли: рядом друг с другом, говоря о совершенно бессмысленных вещах, чувствуя тепло в самый холодный, ветреный и дождливый день этого месяца. Можно ли назвать это чувство, поселившееся в их сердцах ярким солнечным лучом, счастьем? Влюбленностью? Может быть, да, а может быть, нет — решайте сами, если для вас так важно систематизировать и раскладывать жизнь по полочкам. А наши неудачники будут просто это чувствовать и идти рядом сквозь этот дождливый день вместе. Они действительно быстро дошли до кофейни, буквально за тридцать минут, что даже немного огорчило Джина. Ему хотелось и дальше идти и чувствовать это. Когда они брались за руки, чтобы просто доказать что-то кому-то, не было такого же тепла, как от нынешнего простого прикосновения их плеч. Поэтому парню хотелось насладиться этим сладким медом до самого конца. Юнги указал Джину на место, где сушатся зонтики и усадил за столик около кассового аппарата, обещая через несколько минут накормить его чем-нибудь. За кассой сейчас стоял Чимин и лучезарно улыбался своему хену и его новому другу. — Эй, молодой человек, — крикнул кассир, — молодой человек по имени Мин Юнги, откуда у вас такое довольное лицо? Где вы его купили? Чимин засмеялся, глядя на неловкую улыбку хена, надевающего новый фартук на кухне. Рыжеволосый юноша многое хотел спросить, но не решился. Пусть сейчас Юнги будет рад и счастлив этим тихим и спокойным счастьем, потому что еще совсем недавно он выглядел совершенно опечаленным и безразличным ко всему происходящему. И Чимин прекрасно знал, кто был виной всему этому, поэтому он не имел никакого права сейчас портить настроение тому, кому искренне желал только всего самого наилучшего. Юнги поднял глаза на довольное лицо своего друга и уже хотел возмутиться, как из зала послышался голос Джина и какой-то треск, будто бы что-то сломалось. Юнги сломя голову бросился прочь из кухни, выбегая в зал и не находя там никого. Юноша ринулся к выходу из кофейни и нашел Джина, сидящего на коленях и сжимающего что-то в своих руках. Подбежав ближе, Юнги смог увидеть картину, заставившую его сердце пропустить несколько ударов: подросток с черными, словно смоль, волосами бездыханно лежал на руках Джина. — Что случилось? — встревоженно спросил Чимин, подбегая к месту происшествия. — О, Господи… Я пойду вызову скорую. — Что случилось?! — не глядя на убегающего друга, надрывно спросил Юнги у Джина. — Я… Я увидел через окно, как этот ребенок стоял и просто ждал, когда он сможет перейти улицу, как… Как машина просто взяла и наехала на него… И… Я… — Тише, успокойся, — Юнги присел рядом и стал оглядывать подростка, — ты видел, что это была за машина? — Черная, обычная, я не запомнил номера, она сразу же скрылась… — Блять, в этом углу нет камер, это же просто переулок… Как здесь вообще могли ехать на такой скорости, чтобы сбить человека… Юнги с болью зажмурил глаза и пару раз ударил себя по щекам, приводя в чувства, а после еще раз окинул взглядом подростка. Юноша проверил его пульс и дыхание и, убедившись, что ребенок жив, стал оглядывать возможные переломы. — Боже, у него же обе ноги сломаны, — с болью в голосе произнес он, аккуратно оглядывая одежду и замечая торчащую кость, — причем, на одной еще и открытый перелом. Блять… — Кто мог его сбить вообще… — Вот и скорая, — прошептал Юнги, распознавая среди шума города вой сирен, — посмотри в его карманах, может, там есть документы. Джин аккуратно нырнул в школьную форму и попытался нащупать хоть что-то. Находка оказалась весьма удачной — ученическая карта. — Чон Чонгук, восемнадцать лет, — прочитал информацию на карточке Джин, — он из той же школы, что и я. Странно, обычно на этих картах писали имена родителей и адрес проживания, но здесь этого нет. — Только не говори, что он сирота, — вымучено прошептал Юнги, — тогда никто не станет ловить ублюдка, который это сделал. Машина скорой помощи не заставила себя долго ждать. Врачи выбежали и быстро положили подростка на носилки, пытаясь выяснить детали произошедшего. Юнги попросил Джина поехать вместе с врачами, так как никто, кроме юноши, больше не видел этого преступления. Джин согласился и пообещал, что позвонит позже, уезжая под тревожный рев машин.

***

— Эй, любимый, — упал на кровать рядом с Тэхеном пьяный Намджун, — любимый мой Ви, а ну-ка обними меня. — Прошу, уйди, — прошептал юноша, чувствуя, как писатель притягивает его к себе. — Ты такой плохой мальчик, такой отвратительный… Зачем ты сбил ребенка сегодня утром, а? — Что? — ведущий резко вырвался и вскочил с кровати. — Что ты сейчас сказал? — Я спрашиваю: почему твоя машина сегодня сбила человека? — Намджун, ты сейчас шутишь, да? — нервно усмехнулся парень, падая на колени перед мужчиной. — Ты просто хочешь, чтобы я заплакал, да? Хочешь продолжить ту игру и сломать меня? Да? — Нет, я спрашиваю такую шлюху, как ты, почему ты сегодня сбил человека, когда был пьян после ссоры со мной, — Намджун пихнул Тэхена так, чтобы он свалился на пол, — почему ты смотришь на меня так? — Ты сбил человека?! — Нет, солнышко, не я, а ты, — мужчина улыбнулся, гладя своего Ви по голове. — Как ты мог сбить человека, как ты мог... — Тэхен опустился на пол и закрыл голову руками, чтобы не позволять отравляющим его рукам касаться себя. — Как ты мог, Намджун… — Ха, — в довольном пьяном угаре, вздохнул мужчина, — наконец я добился твоих слез, Ви.