The Truth Untold

— Чонгук-а, — прозвучал мягкий женский голос, — закрой глаза. Представь, что перед тобой черный экран. Юноша послушно закрыл глаза, сидя на инвалидной коляске. Вот только вместо черного мазутного полотна он продолжал видеть силуэт врача, видеть те полные руки, сжимающие кипы бумаг, тот белый халат с пятнами старости, то покрытое морщинами старческое лицо и те тонкие потрескавшиеся губы, из которых безумным холодом вырвалось: «Начались осложнения. Те операции теперь бесполезны, мне жаль. Но мы можем посоветовать только ампутацию». Чонгук подумал, что это отличный совет, самый лучший совет на свете. Чонгуку хотелось засмеяться от правильности и потрясности этого совета врачу в лицо, накинуться на него и вырвать последние волосы, выколоть ему глаза, вырезать язык. Парню хотелось моментально встать и разрушить и эту палату, и эту больницу, и себя. Но он просто продолжил сидеть, понимающе кивая и улыбаясь. «Ничего страшного, я переживу!» — вот, то, что он сказал, то, что не хотел говорить, то, во что никогда не сможет поверить. — Вдруг перед тобой появляется место, где ты хотел бы побывать больше всего. Место, где ты чувствуешь себя спокойно, — продолжает женщина, гладя руки подростка, — что ты видишь перед собой? «Ничего» — хотел ответить Чонгук, но сказал, что видит море, бескрайнее море из своих детских воспоминаний, где были родители, где были друзья, где был и он. Потому что сейчас он чувствовал, что исчезает, будто бы это не ноги его готовятся к отсечению, а голова. Будто бы с каждой новой секундой, что он здесь, его внутренности превращаются в песок, а кожа — в стекло. Он не видел моря уже одиннадцать лет и даже не мечтал увидеть его снова. Только не так. Это же кошмар. Как он сможет посмотреть снова на солнце, если даже оно над ним будет смеяться? Как он снова сможет почувствовать на своих ногах пульсацию теплых волн? Как сможет вновь ощутить под пятками песок и ракушки? Как вновь сможет быть Чон Чонгуком, что не видел перед собой ничего, кроме мечты стать на один уровень со своим кумиром Ким Тэхеном? — Представь, как теплые лучи солнца озаряют твое лицо, как морской ветер приятно щекочет кожу. Рядом с тобой идут твои близкие и счастливо улыбаются, они все рядом. И ты тоже счастлив. «Как я теперь могу быть счастливым?» — хотел спросить Чонгук, но лишь фальшиво улыбнулся, потому что знал, что если так скажет, он будет постоянно ходить к психотерапевту, постоянно принимать лекарства, ему скажут, что у него депрессия из-за травмы, но это вовсе не депрессия. Это отчаяние. Никто еще не придумал лекарства, способного бы поднять на ноги того, кто увидел, как его мечта, мечта, что была так близко, разбивается вдребезги. Еще совсем недавно жить было так просто: просыпаешься утром, встаешь с кровати, делаешь пробежку, идешь танцевать, еще раз делаешь пробежку и ложишься как можно раньше спать, чтобы не опухло лицо. Так было просто самостоятельно доходить до любых мест, пересекать Сеул вдоль и поперек. Как было прекрасно танцевать, просто танцевать. Только тогда Чонгук чувствовал, как всё в нем оживает, как он расцветает, словно прекрасная лилия. Когда его руки изящно рассекали воздух, когда он делал прыжки и приземлялся на обе стопы, когда мог двигать телом так, что все его и без слов понимали. Теперь он ничего не сможет сделать. Теперь его возят на коляске, как безвольную куклу и только сообщают о чем-то, на что ему уже наплевать. Чонгук бы заплакал, но он обещал своему папе быть сильным. Вот только его папа никогда не говорил своего сыну, что когда-нибудь случится так, что он не сможет пошевелить ногами. Никто его не предупреждал об этом. Поэтому сейчас так больно, поэтому сердце перестает биться. Поэтому он с трудом сдерживает слезы и пытается спрятать их за вежливой улыбкой и молчанием, пока женщина в белом халате сидит и оценивает его состояние. — Опиши то, что ты видишь перед собой, Чонгук. — Я вижу, как приближается рассвет, окрашивая море в лиловый цвет, — «я ничего не вижу». — Наблюдая за этим рассветом, что ты чувствуешь? — Я чувствую спокойствие и расслабление, — «я ничего не чувствую». — Есть ли что-то, чего бы тебе хотелось прямо сейчас? — Остаться здесь навсегда, — «исчезнуть». Чонгук открыл глаза и вежливо улыбнулся, получая ответную фальшивую улыбку. Женщина выглядела абсолютно безразличной, словно кукла. Она кивнула и, записав что-то в свои бумаги, вызвала медсестру, чтобы та отвезла подростка в палату. Девушка пришла незамедлительно и, подарив юноше добрую искреннюю улыбку, взялась за ручки коляски и повезла его через лабиринты больницы к лифту. Медсестра всё что-то говорила, всё как-то пыталась шутить, на что Чонгук просто давил из себя улыбки, мечтая взорвать всё это помещение и убить всех вокруг. Он хотел опустошить тело врача, вынуть оттуда все органы и спросить у него: «Ну что, как? Как тебе? Это то, что я сейчас чувствую». Вот только даже если бы он действительно попытался, то остановить инвалида не составило бы труда. Его бы жалкие попытки только подняли на смех, пожалели бы обезумевшего. Чонгук считал, что жалеть можно только слабых, а Чонгук сильный, самый сильный. Чонгук никогда не сдавался. Вот только теперь его руки упали на пол, как же ему их поднять? — Твои друзья ждут тебя в твоей палате, здорово, да? — улыбнулась девушка, заходя в лифт. — Пообщаешься со своими ровесниками, они были так рады, что смогли наконец посетить тебя. — Да, — отрешенно кивнул Чонгук, — здорово. Очень рад видеть их здоровыми и счастливыми. Наблюдая за мигающими красными цифрами, подросток честно надеялся, что этот лифт остановится, тросы порвутся — и они упадут в пучину смерти, в бурю. Он не хотел никого сейчас видеть, не хотел ни с кем разговаривать, но это всё же было лучше. Он мог бы забыться на время, мог бы хотя бы притвориться, что всё нормально. За время, проведенные в этой больнице, он возненавидел людей и одновременно безумно их полюбил. Потому что в людях можно было спрятаться, можно было утонуть. Чужие сердца и чужие разговоры оказывали эффект плацебо на Чонгука, окутывали его в свою ложь. Проблема была только в том, что так или иначе наставал момент, когда он оставался один, лицом к лицу с самим собой. И тогда было некуда бежать. Ночью подросток не мог спать, потому что видел перед собой своё отражение, смотрел на записи своих танцев и на свои фотографии, причиняя себе боль и питаясь этой болью. Он хотел достать из земли своего дорогого папу и спросить, как сейчас он должен быть сильным? Но он не мог. Поэтому он просто жил дальше. Поэтому он и сейчас не дождался провала в шахту лифта и скорой гибели. Медсестра везла его к его же таблеткам, вызывающим привыкание, к его детонатору боли. Везла и улыбалась так, будто бы открывает ворота в рай. И когда дверь открылась, когда он увидел эти здоровые лица трех парней и двух девушек, ровно стоящих на ногах, он действительно захотел обвинить их в их здоровье. Это была слабость, Чон Чонгук не имел право ее проявлять, но никто ведь не догадывается, никто бы никогда не догадался, поэтому сейчас можно. Поэтому он возненавидел своих же друзей за то, что они могут вот так просто подпрыгнут от радости и подбежать к нему с визгами. Подростки оккупировали Чонгука, по очереди обнимая его. Девушки расположились по бокам, поглаживая своими пальцами руки пациента, а парни уселись на полу в позе лотоса и выгнули спины, улыбаясь. — Эй, как ты? — подал голос юноша с ярко-красными волосами. — Без тебя так скучно в зале заниматься, умереть просто можно! — Да, просто ужасно, — подтвердила девушка, пришедшая в короткой юбке и серой байке, — когда я хожу заниматься вокалом и не слышу там твой голос, мне становится ужасно грустно. — Ты скоро поправишься? — спокойно спросил другой подросток, поправляя круглые очки. — Да, скоро, — кивнул Чонгук, улыбаясь, — совсем скоро. Ждите меня в центре компании, я вас там всех размажу по стенке! — Ха, так и знал! — крикнул третий, самый младший парень с красивыми родинками под глазами. — Моего хена никакой болезни не победить! — А вы что, сомневались во мне? — нахмурился Чонгук. — Боже, я разочарован, как вы могли подумать вообще, что какая-то маленькая авария сможет справиться с такой силой, а? Да я дебютирую раньше вас всех! — Эй, Чонгуки-и, ты такой жестокий, — засмеялась вторая девушка, — мы же хотели все вместе дебютирова-а-ать. — Ах, точно, — еще шире улыбнулся Чонгук, — тогда сделаем это вместе, да? Напишем самую лучшую песню и станем лучшей айдол-группой. — Да! — крикнул тот, что в очках. — Мы придумали песню, кстати, и танец. Посмотришь? — Конечно, танцы — это мое все, — кивнул юноша, чувствуя, как его руки начинают дрожать. Трое парней стали сзади девушек и начали звонко петь, танцевать, хвататься за руки друг друга и прыгая. Они радостно плясали, складывали сердечки, улыбались. Их песня была посвящена взаимной любви и счастью, деньгам и развлечениям. Юноша, сидящий на коляске и страшно улыбающийся, в один момент перестал видеть своих друзей, перестал видеть свои маленькие норы с разноцветными волосами, куда бы мог спрятать свою душу. Это было слишком больно. Поэтому он стал представлять, как белый больничный пол превращается в бескрайнее лиловое море, как его коляске становится только островом, где он лишь временно остановился, чтобы передохнуть, чтобы после и дальше танцевать на облаках и рисовать по ветру. Какая же сладкая иллюзия. Чонгук и не заметил, как его друзья перестали танцевать и резко остановились, взволнованно глядя на него. Подросток поднял глаза и натянуто улыбнулся, не понимая такого внимания. — Хен, — начал один из парней, — хен, у тебя кровь идет из носа. Юноша удивленно посмотрел на говорящего, а после почувствовал, как голова наливается свинцом, как металлический вкус заползает в рот, как алые тяжелые капли скатываются вниз по лицу и падают ему на колени. В глазах Чонгука потемнело, теперь он действительно увидел черный экран. — Я позову медсестру! — крикнула девушка. — Не нужно, — Чонгук махнул ей рукой и улыбнулся, — всё хорошо, правда. Вы из-за этого остановили танец? Не стоило, такое часто случается. — А вдруг это что-то серьезное? — поправил очки юноша. — Серьезное? Ха! Мне собираются отрезать к черту ноги, лишая возможности ходить навсегда, так что, думаю, кровь из носа — меньшее из зол. Повисло неловкое молчание. Девушки и парни стали переглядываться, смотря то друг на друга, то на улыбающегося Чонгука. И каждый раз, когда кто-то из них хотел открыть рот, слова застревали у них в горле комом, рвались обратно и резали внутренности. Никто не знал, как на это ответить и как реагировать, как понимать эту улыбку и что им теперь стоит чувствовать. Лучший из них сошел с дистанции. Чонгук засмеялся, переводя всё в шутку, остальные последовали его примеру и отчаянно захохотали, хватаясь за свои животы, за волосы, за сердце — так им было смешно. — Вы, небось, радуетесь теперь, да? — продолжал надрывно смеяться Чонгук. — Вам должно быть сейчас охуенно! Дебютировать должен был только я, мрази, а теперь меня нет! Давайте будем честны: вы всегда меня ненавидели. Вы мечтали о моем провале! Думали, я не слышу ваших разговоров? Думали, я не вижу ваши переписки? «Этот Чонгук такой выскочка, вот бы он умер» — разве это не твои слова, блядь? — он посмотрел на юношу с красными волосами, а после перевел взгляд на девушек. — Сучки, думаете, я не знаю, что вы поспорили на меня? Думали, я не замечу, что вы крадете мои движения?! Ха! Уйдите отсюда нахуй! — Хен… — Чонгук-и, мы не- — Идите нахуй, я сказал! Проваливайте! — юноша схватил свой плеер и со злостью швырнул его в стену, отчего тот разбился. — Съебитесь из моей жизни навсегда! Вы все! И всё это! Я хочу, чтобы всё это исчезло! Переглянувшись, подростки ушли, осторожно закрывая за собой дверь. Больше им было не до смеха. Потому что Чонгук был прав: они были рады. Им было безумно стыдно за эти мысли, но, боже, какое же счастье, что тот, за кем их таланта было не видно, наконец исчез. Они все втайне надеялись на такой исход. И им было действительно стыдно так думать, они не могли быть счастливы из-за этого, так как Чонгук действительно был их другом. Человеческие отношения — безумная смесь, даже другу ты можешь желать смерти. Они не улыбались, им хотелось рыдать, рыдать из-за того, что они не могут помочь, и из-за того, что теперь они займут так горячо желаемое место. Они все мечтали об этом, но они не мечтали, что всё это будет так. Если бы они завоевали это место сами, своими танцами и талантом, то они бы были счастливы, но они занимают место человека, что в восемнадцать лет лишился всего. И это было отвратительно. И пока их щеки горели от стыда, Чонгук сидел в одиночестве, пытаясь сдержать в себе порыв задушить самого себя. Ему тоже было стыдно за такое поведение, стыдно за разбитый плеер, подаренный этими же ребятами, стыдно за бранные мерзкие слова, которыми он впервые кого-то окрестил, но он просто не мог иначе. Он утонул в этом море, эта боль парализовала его. Кровь из носа всё еще стекала вниз и пачкала одежду, но Чонгуку было наплевать. Он ненавидел себя, такого слабого и жалкого, он никогда не простит себе эту слабость, никогда не простит эти слова. Они заклеймили его, выжигая каждую букву на живой плоти. И в это же мгновение Чонгук понял, что в нём больше не осталось эмоций. В нём больше ничего не было, кроме этого пожирающего чувства собственной никчемности и слабости. Ему вдруг стало всё равно, он в одночасье отрекся от своей мечты, будто бы та всегда ничего не значила, отрекся от своей ненависти, отрекся от воспоминаний. Потому что он не мог больше позволять настоящему Чон Чонгуку, тому, что был до аварии, отравлять нынешнее бесполезное тело. Больше не мог. В голове подростка осталась только одна мысль: «Я отвратителен». Чон Чонгук пообещал быть сильным до самого конца, но это обещание погибло под колесами той машины. Это обещание навсегда исчезнет вместе с последним проявлением слабости Чон Чонгука, такого жалкого и мерзкого ребенка, считавшего, что весь мир будет лежать под его ногами.

***

— Ты куда? — не открывая глаза, пролепетал Юнги, притягивая Джина ближе к себе. — Я хотел сходить в туалет, но резко передумал, — улыбнулся юноша и поцеловал чужую щеку, — лучше полежу с тобой. Юнги никогда не думал, что будет счастлив, никогда даже не мечтал об этом. Хотя, может, иногда и мечтал, но эти же мечты делали еще несчастным. Он бы в этом не признался, но ему хотелось ощущать на себе чужие ласковые руки, хотелось целовать чужие губы, хотелось быть любимым. Но как бы он не искал эти чувства, он не мог их найти. Он бегал в чужие дома, чтобы выпросить тепла так, словно бы милостыню просил, а не доброе слово. У него была семья, он любил всех ее членов, но ни сестра, ни Чимин и Хосок — никому из них он не мог довериться до конца, не мог поверить полностью. Никто из них не знал, зачем Юнги уходил в туалет, не слышал, как он закрывается там и начинает рыдать. Юноша так ужасно боялся, что его слезы будут замечены, что готов был выколоть себе глаза. Слезы не красят мужчин, слезы делают их слабее, но Юнги не мог не плакать, не мог не выть от ненависти к самому себе. От ненависти, для которой даже не было никакой причины. Но юноша прекрасно помнил тот день, когда вдруг что-то в нем сломалось. Это было обычное солнечное летнее утро, он ехал в самом обычном школьном автобусе и вдруг просто посмотрел на всех вокруг другими глазами. Вдруг все окружающие его дети показались такими красивыми, такими замечательными и нужными, что ему стало плохо. Потому что потом он посмотрел на себя и понял, как сильно от них отличается. Для этого не было предпосылок, не было никаких травм. Он просто в один момент стал себя ненавидеть, да так, что и в зеркало перестал смотреться. Он ненавидел свои руки, своё лицо, свои кости, свой цвет кожи — всё, что было в нем. Первые несколько лет он ненавидел лишь свою внешность, но после, когда Чон Хосок превратился в настоящего зверя с безумно теплым сердцем, когда Чимин научился понимать всех людей и принимать их такими, какие они есть, Юнги понял, какой он слабый. Потому что он ничего не умел, он был абсолютным неудачником в отношениях со всеми. Друзья не могли спасти его от одиночества. Поэтому он не мечтал. Он запретил себе мечтать о том, что кто-нибудь будет любить его. Но в его жизнь ворвался этот странный и неуклюжий Ким Сокджин, перевернул все, заставил встретиться с самим собой и принять свою слабость, заставил мертвое сердце биться снова. Это звучит глупо, по-детски, но после стольких лет непрерывных ночных истерик, чувствовать чужие невесомые поцелуи было так приятно, до сломанных ребер приятно. Раньше каждую ночь Юнги, дожидаясь момента, когда Хосок уснет, начинал рыдать, повторяя себе, какой он отвратительный, какой он жалкий и слабый, потому что слезы не красят мужчин. Он закрывал рукой рот, задыхаясь, — лишь бы сосед ничего не услышал, ни о чем не узнал. Но перед Джином он открыл свою душу, его впервые кто-то увидел плачущим. Увидел и не обвинил в слабости. Джин поцеловал его, такого мерзкого и бессильного, с оробелыми руками и красными глазами. Юноша не ушел, как бы сильно Юнги не просил его об этом. И это было так… Так странно, так странно, что его не оставили и не оскорбили, что хотелось плакать, но уже от счастья. Юнги впервые в жизни был по-настоящему счастлив, впервые за много лет он спокойно спал и не боялся проснуться. — Эй, — взволнованно прошептал Джин, касаясь чужой щеки пальцами, — почему ты плачешь? — Я так счастлив, — сказал юноша, закрывая лицо руками. — Глупый, зачем же плакать? — улыбнулся юноша и обнял Юнги еще крепче. — Успокойся и засыпай, я буду рядом. И Юнги действительно уснул. Так глупо, но как же это приятно, как приятно находиться в чужих крепких руках, обнимающих тебя, словно сокровище. Джин еще пару минут полежал в таком положении и, дождавшись, когда юноша погрузится в сон, стер его слезы пальцами и стал любоваться чужим лицом. Он тоже был счастлив. И он боялся потерять это счастье. Но сейчас, когда можно вот так лежать и прижимать его к себе, целовать куда захочется и гладить сахарную кожу, это не имело никакого значения. Джин уснул с улыбкой на лице, надеясь, что даже если эти отношения закончатся, память о них будет вечно хранится в его сердце. Это его маленькая мечта — сохраните ее в секрете, хорошо? Никому не рассказывайте. Проснувшись часам к десяти утра, и Юнги, и Джин, словно всю жизнь жили вместе, гармонично слились воедино. Они вместе позавтракали, не произнося ни слова, но одновременно понимая многое. Они вместе умылись и вместе заправили кровать, даже успели вместе убраться, разговаривая с помощью опущенных ресниц, взглядов, улыбок и касания рук. Им и не нужны были слова. Они исцеляли друг друга своим молчанием. Джин отдал Юнги свою одежду, так как забрал его из дома в домашней майке и выходить таким на улицу он категорически отказался. Однако у хозяина квартиры не было подходящих по размеру вещей, поэтому Юнги пришлось надеть висящую на нем черную толстовку с огромным капюшоном и какие-то старые светлые джинсы, о существовании которых Джин и вовсе забыл. Повезло еще, что у них был одинаковый размер обуви, благодаря чему утренние сборы в больницу не заняли целый день. — Разве тогда на мосту ты не курил? — спросил Юнги, когда они вышли на балкон, чтобы точно узнать погодные условия. — Я бросил курить. Тогда решил в последний раз это сделать, — ответил Джин, вытягивая руку из окна, — сегодня же не обещали дождя, почему небо такое серое? Джин отдал Юнги ключи от квартиры и, попросив отыскать зонтик в шкафу, пошел к лифту, чтобы завести машину и пустить юношу уже в теплый салон. Сейчас поездка через все пролеты вниз казалась такой быстрой, даже если на него смотрели, даже если было много людей, а он выглядел не очень-то и опрятно. С появлением Юнги в его жизни находиться с людьми стало намного проще, потому что теперь он знал, что ему нечего бояться, а если и станет страшно, он просто может уткнуться в пушистые волосы и заново влюбиться в этот запах. Когда дверь подъезда открылась и он очутился на улице, он поднял глаза вверх. Дождь неожиданно начался, и его теплые капли приятно щекотали кожу. Юноша решил подождать Юнги здесь, так как не хотел промокнуть, однако в ту же секунду, когда он опустил глаза, над его головой появился прозрачный зонтик, ручку которого держал улыбающийся писатель. — Что? — от удивления Джин дрогнул. — Почему ты здесь? — Ты отключил телефон, так что я не мог сообщить тебе, что не смогу прийти на встречу вечером. Так что мне оставалось только приехать сюда, я уже хотел войти в подъезд, но ты очень удачно вышел. — Ам… — Джин поджал губы, — да, но я сейчас занят. А разговор должен был быть серьезным. — Я могу проводить тебя до места, куда ты направляешься, — красиво улыбнулся мужчина, делая шаг вперед, — заодно и поговорим. — Ким Сокджин, у тебя сосед или соседка в той квартире? — выходя из подъезда, спросил Юнги, улыбаясь, но, заметив Намджуна, резко стал серьезным. — О, и ты здесь, — наигранно вежливо произнес писатель, приподнимая одну бровь, — давно не виделись. У тебя и у твоего друга все хорошо? — Ну, благодаря твоему парню, не очень, — с вызовом ответил юноша, — что ты вообще здесь делаешь? — Это важно? Объясните лучше, что там с моим парнем связано. Не знал, что у меня есть парень. — Ким Тэхен, — сказал Джин, кладя свою руку на плечо Юнги, — разве вы не встречаетесь? — Нет, — помотал головой писатель, делая грустный вид, — он безумен, я не мог быть с ним. Он сходит с ума из-за меня, иногда он делает такие жуткие вещи… — Например? — спросил Юнги. — Буквально недавно он закатил мне истерику. Я хотел в честь наших бывших отношений подвезти его до дома, раз уж я тогда был в его студии. Он согласился, но как только машина отъехала, он стал говорить мне всякие мерзости. Говорил, что я не имею права даже приближаться к другим мужчинам, иначе он убьёт их. Я был так зол, что мне пришлось выкинуть его из автомобиля. Я поступил неправильно, но я действительно был очень зол. На людях он притворяется таким белым и пушистым, что хочется его обнять и пожалеть, но, — Намджун драматично вздохнул, — он действительно сумасшедший. Он считает, что все вокруг ему обязаны, он уж точно не из тех, кто мог бы пожертвовать собой ради чужого счастья. Он скорее разрушит его и заберет себе, полагаю, это потому, что он потерял себя. Я знакомился с совершенно иным человеком… — Говоришь складно, конечно, но что-то в твоем рассказе не так, — сказал Юнги, — ладно, сейчас ответь честно. — Не стоит покрывать Тэхена, — добавил Джин. — Да, если это он совершил, он должен понести наказание, — кивнул Юнги, — скажи, он действительно сбил ребенка? Намджун внутренне был готов расплакаться от счастья, готов был танцевать: всё идет в точности, как шло в его романе. Ви, его дорогой Ви закончит так, как и придумал писатель — что ж за счастье! Мужчина драматично вздохнул, опустил глаза вниз и сделал измученный невинный вид, показывая, как тяжело ему признаваться в этом и как он сожалеет. Однако тяжело ему было лишь скрывать свою улыбку. — Полагаю… Я больше не могу молчать, да? — печально прошептал он. — Я не хочу быть предателем… — Слушай, блять, тут идет речь о жизни человека! О жизни ребенка! — заорал Юнги. — Отвечай! — Простите… — тихо сказал Намджун с глазами, полными боли и печали, — это действительно так. Он же… Тэхен ведь сумасшедший… Он совершенно свихнулся… Он приехал ко мне домой пьяным, рухнул на кровать и стал весело смеяться над тем, что проехался ребенку по ногам… — Ты знаешь имя этого ребенка? — спросил Джин. — Чонгук… Чон Чонгук… — прошептал писатель, опуская руки с зонтиком, чтобы скрыть лицо, — мне правда жаль… — Чон Чонгук? — по слогам произнес Джин. — Боже, п-поехали быстрее! Юноша схватил Юнги за руку и стремглав сорвался с места. Джин быстро завел машину и, не прощаясь с мужчиной, надавил на газ, быстро выезжая на дорогу. Небо неожиданно перестало плакать и окрасилось в светло-серый цвет, смешавшийся с высотками за окном. Джин был так рад, что, виновник найден, что и не заметил, как доехал до больницы. Юнги же молчал: что-то в Ким Намджуне было не так. Что-то пугало и настораживало. Юноша попытался вспомнить глаза актера и, вспомнив их, подумал, что знает этот взгляд, что эти глаза были такими добрыми и искренними, болезненно-счастливыми и печальными одновременно. Слова Намджуна были похожи на правду, но глаза писателя, пусть и выглядели драматично, были похожи на две пустые лампочки с огнем идеи. Юнги хотел сказать об этом Джину, но тот был так взволнован, что юноша решил пока что промолчать. Оставив машину на парковке, Джин быстро побежал в нужную ему палату, ни на секунду не отпуская беловолосого юношу из своей руки. По дороге они встретили медсестру, что сосредоточенно читала какие-то документы. Джин с радостным лицом, горящими глазами и красными щеками подбежал к ней, чтобы рассказать все, однако она лишь одарила его тяжелым взглядом и вздохнула. — Послушайте, — тихо начала она, — с Чонгуком- — Мы нашли того, кто его сбил, и того, кто помог скрыть преступление, — воодушевленно пролепетал юноша, — разве это не потрясающе? — Чонгуку будут ампутировать ноги. — Что? — Джин замер, крепко сжимая чужую руку и опуская взгляд вниз. — Но… Как же… Разве… Он уже знает об этом? — Ему сказал об этом врач вчера вечером, — она вздохнула, — он говорит, что все нормально, улыбается, но… Я не думаю, что все хорошо. Недавно у него были друзья, я слышала крики. Теперь мне страшно заходить к нему. — Мы зайдем, — кивнул Джин и направился к нужной ему палате. — Ты уверен, что нам следует так поступать? — спросил Юнги. — Если ему тяжело, мы должны помочь. Джин сказал это с уверенностью, но вся эта уверенность улетучилась, когда дверь в палату открылась. Они оба замерли на пороге, не зная, как реагировать. У окна, сидя в инвалидной коляске, Чонгук смотрел в одну точку, молча пожирая себя. Казалось, что из тела подростка вырвали все чувства. Его лицо не выражало ничего, а глаза напоминали два стеклышка. Его руки были опущены вниз, а по лицу стекала кровь. Смотреть на это было больно: перед ними словно был уже не живой человек. Подросток, не обращая на своих посетителей никакого внимания, смотрел на улицу, где все вокруг ходили, бегали, прыгали, где вокруг могли выбраться из этих стен самостоятельно. Очнувшись от оцепенения, Джин подбежал к Чонгуку и стал вытирать своей одеждой кровь с лица парня. Чонгук продолжал смотреть в одну точку. У него не было желания даже давить из себя улыбку. Джин взял бледное лицо подростка в свои руки и заставил посмотреть его в свои глаза. Но юноша увидел только пустоту. — Чонгук, боже, скажи что-нибудь, — тревожно промычал Джин, — не молчи. Но Чонгук не ответил, даже не попытался, как и не попытался вырваться из чужих рук. Юнги неуверенно подошел ближе, замечая, насколько же Хосок и этот ребенок похожи, буквально одно лицо. Джин продолжал что-то говорить Чонгуку, но он ничего не слышал. Зачем же ему отвечать? Кому он теперь такой нужен вообще? — Чон Чонгук, — прошептал сам себе Юнги, — я уже где-то слышал это имя… Подросток неожиданно поднял глаза на Джина и наклонил голову вбок, пожирая лицо юноши взглядом, а после переводя его на Юнги. Пару минут он молча, а после странно улыбнулся и тихо сказал: — А вы действительно красивая пара. Счастья вам. — О, боже, — вздохнул Джин, осторожно обнимая Чонгука, — ты заговорил. — Я же просил вас не приходить больше. Обещайте, что больше не придете. — Я не буду тебе такого обещать, — серьезно сказал Джин, — ты в порядке? — Да, — опуская глаза вниз, сказал Чонгук, — думаете, я такой слабый? Думаете, я не смогу с этим справиться? Глупо. Я все смогу. Так зачем приехали? — Мы узнали, кто сбил тебя, — улыбнулся Джин, — теперь виновник понесет наказание. — Да какая разница, — мрачно улыбнулся подросток, — он отсидит в лучшем случае лет 8. А потом выйдет, все у него будет хорошо. Он обо мне и не вспомнит. Это все бессмысленно. — Не говори так, — Джин положил свою руку на его плечо, — неужели тебя даже не интересует его имя? — Нет, не говорите. Мне уже все равно, - он покачал головой, - можно просьбу? — Какую? — Мне надо сейчас сходить к одному врачу, обычно он забирает меня у лестницы. Можете отвезти меня туда? Я не хочу беспокоить медсестру. — Ты опять хочешь убежать от меня, да? — улыбнулся Джин. — Ладно, но я приду завтра. — Ну, попробуйте, — улыбнулся Чонгук. Джин обошел коляску и взялся за ручки, увозя легкое тельце подростка из палаты. Юнги тяжело вздохнул и поплелся за ними, с подозрением глядя на улыбку Чонгука. Этот ребенок странно смотрел на эти стены, будто бы проклинал их. Джин остановился на секунду и, повернувшись к Юнги, спросил: — Все хорошо? — А? — юноша дернулся. — Да, все хорошо. Просто задумался. — Ну ладно. Чонгук, а почему в больнице так пусто сегодня? — Сейчас в актовом зале праздник какой-то, вот все там и собрались. Но у меня врач, я не могу пойти. Хотя и не особо хотелось смотреть на попытки кого-то танцевать. Джин кивнул и отвез подростка к нужному лестничному пролету. Юноша потрепал Чонгука по голове и, взяв Юнги за руку, попрощался, размеренными шагами уходя прочь. — Это странно, — начал Юнги, — никто не забирает пациентов так. — Меня так забирали, когда я лежал в психиатрическом отделении. — Нет, никто так не забирает колясочников, — быстро сказал юноша и, вырвав свою руку, ринулся обратно. Дождавшись, когда эти двое уйдут, Чонгук, держась за перила, повернул коляску спиной к лестничному пролету и закрыл глаза. Сзади него было только бескрайнее море, просто вода, мягкая, теплая и спокойная. Он нырял уже сотни раз, так что же ему стоит нырнуть еще один? Пусть это будет его самое удивительное погружение. Подросток вздохнул и попытался улыбнуться. Он такой слабый, самый слабый человек на всем белом свете. Ну и пусть. Осталось только одно погружение, а за ним — пустота. Теперь он готов нырнуть, готов отдаться морским волнам — пусть они съедят его полностью. Пусть заберут это тело. Пусть мир запомнит Чон Чонгука тем, кто жил в сплетениях музыки, кто мог заставить плакать одним лишь движением руки. Пусть и эта вода запомнит его именно таким. Пусть бы все забыли о том Чон Чонгуке, что не смог сдержать обещания. Пусть бы само это обещание исчезло вместе с ним. Пусть это будет его дебютом. Всего секунда. Одна чертова секунда. Одно единственное мгновение — и звон. Коляска, ударившись сотни раз о ступени, свалилась на пол и задрожала, а тело Чонгука осталось здесь, вверху лестницы, удерживаемое в тонких руках беловолосого юноши. Коляска была там, на морской глубине, все, что она от этого получила, — вмятины. Чонгук же должен был утонуть, уйти на самое дно и исчезнуть, ярко сгореть, погружаясь в бездну, а не тлеть в чужих руках. Подросток ударил Юнги по лицу тыльной стороной ладони, пытаясь выбраться. Он не мог бросить попытки погрузиться в море, он тянулся к перилам, тянулся к своему мнимому озеру и кричал. Его тело было таким беспомощным и жалким, что хотелось выкинуть его, хотелось поскорее уже… — Прекрати, Чонгук! — закричал Юнги. Как он может прекратить, черт возьми? Он даже не смог начать это! Чонгук чувствовал себя таким жалким, что из глаз полились слезы, он валялся на полу, понимая, что даже не сможет сам подняться, хотя раньше бегал по десять километров в день. Он лежал и кричал, пытаясь криком задушить себя. Его руки были прижаты к глазам, а все тело дрожало. Его били судороги, а эта тупая боль пожирала сердце. Он рыдал навзрыд. Он хотел исчезнуть. У него не было сил оставаться здесь. Нет, только не так, только не с этим телом. Он не сможет. Он же чертов слабак! Чонгук закричал еще сильнее, когда Юнги прижал его к себе и стал крепко обнимать. Подросток бил его со всей силы по спине, руками, лицу, бил по старым и болезненным синякам, но Юнги не мог его отпустить. И он продолжал держать его до тех пор, пока Чонгук не перестал избивать его и не позволил себе просто расплакаться. Вот так вот позорно лить свои гнилые слезы и разбиваться в чужих руках. — Тише, — прошептал Юнги, — Чонгук, ты сильный, не сдавайся. — Почему? — надрывно сказал подросток. — Почему? Я вовсе не сильный... — Скрывать все свои чувства от других — вот настоящая слабость. А показать другим свои слезы способен только сильный человек, Чонгук, — сказал Юнги, крепко сжимая чужое обессиленное тело и чувствуя, как к ним бегут на помощь.