The Truth Untold

Хосок сидел в первом ряду, где мягкие красные кресла были расставлены так далеко друг от друга, что одиночество и тишина смогли бы сыграть здесь в прятки с пространством. В старой одежде, хранящей воспоминания о сладких восемнадцати, зверь чувствовал себя каким-то сорняком среди этих благородных костюмов, элегантно укутавших обрюзглые тела, и среди этих красивых вечерних платьев, оголяющих длинные стройные ноги. Будто прокаженный, юноша сидел с видом гордого льва, ровно в центре — ни одного вздоха артиста не пропустишь. Люди, сидящие на других вип-местах, с усмешкой поглядывали в сторону сосредоточенного оборванца, гоготали над ним, шептались, но вскоре замолкали, теряя всякий интерес. Хосоку было наплевать на мнение других, он ждал нового моноспектакля так, как ждут с войны погибших — отчаянно и безнадежно. Зверь пытался анализировать, пытался понять, почему сам Ким Тэхен, который должен был бы его ненавидеть, который должен был бы искать выход из своего плачевного положения, решил рассказать Чон Хосоку, кто же такой Ким Намджун. Тогда, в машине ведущий одарил его теплой весенней улыбкой, посмотрел добрыми глазами и отдал в руки билет, открыто приглашая его на вечернее представление «Унижение». Тогда зверь ничего не понял, но отказаться он не мог, посему он продолжал унизительно сидеть на элитном месте, пытаясь скрыть ото всех свой дырявый рукав. Свет потух — у всех перехватило дыхание. Тысячи глаз устремили свой взор к раздвигающимся в стороны векам занавеса — и тогда познался голод. Это было не что иное, как именно он, ужасающий, разрушающий, мучительный голод. Людские сердца открыли свои пасти и диким ураганом стали засасывать в себя вытянувшегося, словно лилию, Тэхена. Свет, исходящий из разлома небес, оголял душу актера. Его тело было облачено в тонкий хитон, пояс от которого так тесно сжимал хрупкую талию, что, казалось, еще чуть-чуть — и она сломается. Хосок придвинулся ближе, пропуская несколько ударов сердца. Изящные бледные руки Тэхена поднялись вверх — и черный шелк упал с двух зеркал. И тогда свет вновь потух, на этот раз полностью, потух так, будто бы надежда навсегда исчезла из этого мира. Сзади вдруг восстал серебряный месяц, сотканный из чужого шепота и дыма. Ни лица, ни цвета — ничего в актере было не видно, лишь его черная пугающая тень с изящно выгнутой спиной. Смычок виолончелиста скользнул по струнам — и белоснежный лунный свет озарил юное тонкое тело. В молчаливой глубине зрительского внимания поселился тихий крик. Тревожное, но прекрасное соло музыканта ворвалось в пространство, словно буря, и сам Тэхен превратился в долгую протяжную линию, проведённую сквозь самые высокие ноты. Актер выгибался, танцуя так, словно бы он и не человек вовсе, а лепесток белоснежной лилии, попавший в эпицентр урагана. Всё это время на глазах Тэхена покоилась черная атласная лента, погружающая всякого, кто ее надевает, в темноту. И пока зрители могли любоваться прекрасным телом, пожирая его своим сердцем, пока они жадно оглядывали оголенные участки белоснежной кожи, сам актер не мог видеть ничего перед собой. Но тут соло виолончелиста резко остановилось, его смычок больше не резал бедные струны, не убивал их своими тревожными поцелуями. Пальцы пианиста дрогнули — и послышалась тихая россыпь мелодичных нот. Свет окрасился в мягкий синий оттенок, а актер, подобно пальцам, стучащим по клавишам, подошел к одному из зеркал и снял свою повязку. Одного блеска этих глаз хватило Хосоку, чтобы понять, что перед ним не Ким Тэхен, не Ви, не человек — перед ним прекрасный Нарцисс, перед ним сотканный из безразличия юноша, чьё сердце так нелепо было пробито насквозь. Актер невесомо коснулся своего отражения и провел пальцами вниз по зеркальной глади. Юноша смотрел на себя так, как смотрят на сокровище, смотрел и не видел себя — то был некто иной, некто близкий и далекий, теплый и холодный, словно любовь. Атласная повязка, словно змея, соскользнула с руки и умерла на полу ледяного озера сцены. Хосок глубоко вздохнул и присмотрелся: из другого зеркала на актера смотрело еще одно отражение, смотрело предательскими глазами голодной гиены. Ужас проткнул сотнями игл сердце зверя, заставляя его душу кровоточить. И хотелось кричать, хотелось упасть навзничь и забыться, но он продолжал сидеть на месте. — Кто же ты, смотрящий на меня моими глазами? — промолвил Тэхен. — Уж не богами ли ты создан? Кто же посмел Чистоте выпускать тебя в этот грязный мир? Кто посмел поселить тебя там? Знаешь ли ты, о прекрасное создание, из чего состоит этот свет? Тэхен рухнул на колени перед своим отражением, разливаясь теплой речкой перед зрительскими прожорливыми взглядами. Юноша продолжал смотреть на себя, гладить свою новую маску, гладить зеркальную кожу и умирать на кончиках пальцев. А другое, темное и скверное отражение все смотрело на чужака и создателя своего налитыми кровью глазами, мечтая вытянуть руки и схватиться за эту лебединую шею. Но пока не время. Пока пусть любуется, живет и выгибается в страшном эросе. — Этот мир — сплошная ложь, — прошептал актер, приближаясь к губам своего отражения, — нет в нем ни доли правды. Меня изгнали пастухи за красоту, хотя и восхищались ею сами. Я охочусь на диких волков, пожирая их силу, но становлюсь лишь слабее с каждым новым блеском мертвых звериных глаз. Темное отражение приблизилось, продвигая руки вперед, с кончиков черных пальцев, словно кровь, стекала черная вязкая жижа, капли которой, будто самоубийцы, смело бросались вниз, на смертельный лед. Но сам актер продолжал ласково гладить свой прекрасный облик, своё красивое тело, чужого себя. Будто бы сзади не было Монстра, будто бы сзади не было зрителей, напоминающих жуков, не было дикого льва, сидящего на привязи. — Сейчас я настолько слаб, что руки мои уже и не движутся. Я иду на охоту, мечтая быть съеденным, я иду на охоту, как будто поднимаясь к обрыву, — Нарцисс изящно выгнул спину и начал шептать прямо в губы прекрасного отражения, — кажется, я шел на охоту только ради встречи с тобой, только ради твоих губ. Пока я шел, волки украли мое лицо и украли мою душу, а в этом всем была моя память, так что я забыл и себя. Монстр сзади вырвался из зеркала, увеличился и стал Сатурном, идущим ровными шагами к своему ребенку, к младенцу с самыми чистыми глазами. У этого отражения слюна потекла из разорванного рта, волосы встали дыбом — так ему хотелось сожрать чужое сердце, схватиться за чужую шею и сдавить ее со всей силы, до оглушающего хруста. Предвкушая яства, Монстр пару раз облизнулся, пару раз выгнулся, будто бы спину ему кто-то ломает. И эта музыка, эти играющие в унисон скрипки, виолончели и слезы ломали кости, давили так, будто бы каждая нота была равносильна тонне взрывчатки. Это был самый прекрасный теракт, самое изящное уродство. По сердцу Хосока лился яд, и зверь искренне наслаждался этой болью. Потому что понимал, что перед ним уже и не актер, даже не Нарцисс — перед ним был оголенный Ким Намджун, безумно смотрящий на собственное гниение. — Возможно, ты моя боль. Возможно, твои губы так сладко пахнут только из-за детской печали, — продолжал Тэхен, — возможно, в этом мире всё исчезнет, но я хочу вновь познать себя, посему прошу тебя лишь об одном поцелуе. Юноша наклонился к своему отражению, и когда уже его губы почти соприкоснулись с зеркальной фальшью, Монстр схватился за него, схватился и откинул в сторону. Месяц сзади налился кровью, раздулся и взорвался, свет, обволакивающий Нарцисса и Монстра, окрасился в леденящий сердце багровый. Хосок придвинулся ближе к сцене, забывая, что зритель, забывая, что все это лишь иллюзия. Его душа кровоточила, казалось, что эта луна пожирала его. Тревожные смычки снова пустились в безумный пляс, проводя по струнам так, как палач проводит топом по шее, намечая место отрыва. Нарцисс и Монстр соединили свои руки в воздухе, глядя друг на друга, пока альт доигрывал свое соло, а после — минная бомба, а после — последний вздох. Оркестр, похожий на младенца грома и молнии, ворвался в тревожные туманные тела зрителей, вырвал их стеклянные глаза, разлетаясь нотами, словно бурей. Хосок вжался в свое сидение, мечтая утонуть в нем, легкие зверя будто бы парализовало, будто бы актер забирал весь кислород. Нарцисс и Монстр начали свой танец, такой танец, от которого не мурашки по коже бегут — лезвия. То они соединялись, представляя собой солнечное затмение, то отлетали друг от друга к разным полюсам сцены. Иногда их движения точно повторяли друг друга, а иногда противоречили, различались, иногда они сливались воедино, а иногда разрушались. И когда Монстр вдруг падал, Нарцисс разлетался на осколки, и когда Нарцисс поднимал руки, Монстр падал на колени. Они управляли друг другом, они сражались друг с другом. Между их губами было расстояние в ядерную войну. Монстр вытянул руки вперед, желая закончить эту войну за любовь, а Нарцисс надрывно улыбнулся, взрывая нарывы на коже, обновляя своими губами каждый абсцесс, за которым скрывались самые прекрасные цветы. Это была битва за любовь, битва за поцелуй. И они оба в ней — проигравшие, а победитель здесь — зритель, чьё нелепое уродливое отражение появилось точечными каплями на зеркале, где еще совсем недавно восседало прекрасное лицо юноши. И тогда лопнувший месяц вдруг перестал стоять на месте, задрожал, закричал, завыл. Нарцисс и Монстр на мгновение остановились, перестали танцевать и посмотрели друг на друга печальными глазами. И когда алая луна черным шелком стала падать вниз, доселе сражающиеся сорвались с места и, держа в руках ядовитые кинжалы, бросились стремглав к губам друг друга. Перед тем, как черная похоронная вуаль накрыла их с головой, они соединились в страстном смертельном поцелуе, вставляя в сердца друг друга острые ножи. Музыка остановилась, свет погиб. Все затухло, погасло и исчезло. Все, что было на сцене, — умерло от истощения, все, что было за пределами выступа, все, что обитало на красных стульях, — погибло от ожирения. Тишина оставила после себя лишь один единственный вопрос: кто же останется жив? Кто же насладится поцелуем вдоволь и вольет в себя жизнь другого? Кто вынырнет из-под вуали первым? Громкие аплодисменты и включенный тусклый свет означали, что вопрос так и останется неразрешённым, однако зверь знал ответ: выжил Монстр. Там, под черным саваном, он впился в тело юноши своими клыками, с помощью кинжала вырезал чужое лицо, вырезал свое и убежал волчком от всего близкого. Нарцисс погиб за любовь, за осознание самого себя, погиб от своих же рук. И только сейчас Чон Хосок смог убедиться, что Ким Тэхен видит людей насквозь, видит их оголенными, в рваных одеждах, распухших от морского дыхания. Ким Намджун погиб ради своей мечты писать только правду, он отдал свое лицо волку, не понимая, что его мечта и есть ложь, не понимая, что теряя настоящего себя, ты можешь только лгать. Глаза сцены закрылись — занавес, точка. В душе Хосока поселился его личный Сатурн, пожирающий всякую надежду. Юноша поднялся с места и решил, что может встретиться с Тэхеном еще раз, даже если он и не знал, что хотел сказать актеру. Ему просто хотелось увидеть это лицо снова. Возможно, это чувство можно было бы окрестить голодом, возможно, симпатией — зверь доподлинно не знал, он подчинялся инстинктам. Пробравшись в коридор, где безумные фанатки уже создали очередь, Хосок смог незаметно проскочить через людскую толпу и попасть в маленькую душную комнату, где тяжелые одеяния ломали вешалки. Зеркало отразило звериный лик, попадая в самое сердце Тэхена, сидящего спиной к двери. Актер повернулся и по-доброму улыбнулся. — Вам понравилось выступление? — сказал ведущий, стирая с себя черную краску, оставленную Монстром. — Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я попросил вас прийти. Хосок достал свой телефон и подошел ближе к актеру, начиная быстро стучать пальцами по клавиатуре. Тэхен мило поджал губы, продолжая улыбаться. Когда зверь уже было готов показать открытый на экране блокнот, чтобы ведущий мог прочитать сообщение для него, нежные теплые руки дотронулись запястья Хосока, заставляя кожу гореть. Юноша посмотрел на актера, чувствуя, как вся его сила испаряется, как кожа сползает с тела под взором ласковых чайных глаз. — А как на языке жестов будет «Спасибо за всё»? — тихо спросил Тэхен. Хосок приставил кулак к своему подбородку, а после вознес его ко лбу, повторяя это действие два раза, чтобы ведущий точно мог запомнить. Тэхен благодарно кивнул и, отложив себе это в памяти, подарил еще более теплую улыбку зверю. И последний утонул в ней, и ему хотелось еще, еще больше, ему хотелось украсть эти губы, эти глаза, эту голову — украсть актера, спрятать у себя в саду с лилиями и навсегда остаться там. Это точно был голод, тот голод, знакомый лишь заключенным людям Инды. Хосок желал наесться тем, что никогда ему не принадлежало. Тэхен всё еще сидел в сценическом облачении, оголяющим его костлявые плечи, острые линии ключиц и тонкие ноги. Вся кожа, что ранее была скрыта от звериных глаз обычной одеждой, сейчас сияла и сверкала, словно жемчужина. До нее хотелось дотронуться, хотелось поцеловать каждую родинку. Эти желания парализовали Хосока. Юноша продолжал смотреть на Тэхена, не понимая, как такой красивый человек может существовать, как нечто столько прекрасное может быть настолько сильным и настолько чистым. Зверь быстро стер предыдущее сообщение и набрал новое, поднося экран телефона к лицу актера. «Вы не хотите пройтись?» Тэхен прочел каждую букву, а после поднял свои яркие глаза, выглядывающие из-под хоровода пушистых ресниц, на Хосока и, улыбаясь, кивнул. — Только подождите, пожалуйста, меня у входа. Я должен сказать всем спасибо и переодеться. «А почему самого Ким Намджуна на вашем выступлении не было сегодня?» — Он практически никогда не ходит в театр, он ненавидит всех актеров, так что он приходит сюда обычно, если я ему нужен зачем-то. Ну, или если здесь есть его знакомые писатели, чтобы быть у них на виду, — с теплотой в голосе продолжил он, — он ненавидит театр. «Я подожду вас около запасного входа, чтобы ваши фанаты не помешали нам». Зверь выполз из душной комнаты и направился к черному выходу, пробираясь сквозь пучины женского крика и брани. Вечер только-только подступал к городу, поэтому улицы окрасились в приятный оранжевый цвет, напоминая собой детские рисунки. Хосок прислонился к стене и, доставая пачку сигарет и зажигалку из кармана, закурил, выпуская пушистые снежные облака дыма в свободный полет. Актер вышел только через час, так что юноша успел подумать и проанализировать всё выступление ещё раз. И анализ поверг его в неистовый ужас, причиняя ужасающую боль. В его груди застыл немой вопрос, вопрос, для которого не существовало ответа: почему такой, как Тэхен, так влюблен в такого, как Намджун? — Простите, что задержался, — выходя, сказал ведущий, — вы предложили прогуляться, чтобы еще раз обсудить ситуацию со сбитым ребенком, да? Хосок кивнул, получая пощечину в виде очередной печальной улыбки. Тэхен спрятал свои волосы под кепкой, а на лицо натянул черную маску, скрывая за ней свои малиновые губы. Зверю это не нравилось, но он был чуток и понимал, что у знаменитого человека нет иного выхода, поэтому сохранил молчание. — Почему вы захотели пройтись, если я признал свою вину? — глядя на уходящий за горизонт солнечный диск, подал голос актер. — Разве вы не должны меня ненавидеть после этого? «Простите, но я знаю, что вы не совершали этого. Я докажу вашу невиновность, даже если вы этого сами не хотите». — Зря, — вздохнул он, — не стоит вам верить в меня. Не стоит меня защищать. Вы не сможете защитить меня от настоящей опасности. «О чем вы говорите?» — О своем будущем. Я боюсь его, — он вновь тепло улыбнулся, но черная ткань гнусно украла эту улыбку у зверя, — но я знаю, что это то, что должно со мной произойти. Потому что я очень слабый человек. «Я так не думаю». — Вы не знаете меня. Со стороны я произвожу неправильное впечатление. Многие считают меня хорошим человеком, в том числе вы, я вижу, как вы на меня смотрите. Думаете, я красивый? Это не так. Думаете, я не способен совершить убийство? Это тоже неправда. Я смогу. «Вы можете думать о себе всё, что вам угодно, можете совершать любые проступки, но вы точно не сбивали ребенка. Я ни за что в это не поверю. И я действительно считаю вас очень красивым». — Пусть так, — Тэхен посмотрел в глаза зверя, — это ваши мысли, я не могу запретить вам думать. «Можно задать вопрос? Почему вы любите Ким Намджуна?» — Почему? — задумчиво спросил он. — Разве для этого есть ответ? Почему кто-то любит сладкое? Почему кто-то любит запах клубники? Полагаю, мы просто любим что-то или кого-то. Разве для этого нужны особые причины? Во всяком случае, я их никогда не искал. Я просто влюбился в этого человека. «Думаете, вы бы смогли полюбить кого-то другого?» — Нет, я бы не смог, — честно ответил Тэхен, — я слабый, я не могу отпустить даже эту детскую влюбленность, даже если очень хочу это сделать. Мне стоит всего лишь один раз взглянуть на Намджуна, когда он мирно спит, чтобы забыть все обиды. Стоит лишь один раз увидеть его счастливое лицо, чтобы навсегда простить ему все. Я почти все простил ему. «Я никогда не видел счастливым вас». Тэхен остановился, повернулся лицом к Хосоку и, улыбаясь, замер на несколько секунд, а после сказал: — Простите, но, думаю, этот диалог зашел в тупик. Я немного устал после выступления, если позволите, я поеду домой. Зверь кивнул, молча наблюдая, как тот, кого он так отчаянно хочет защитить, уходит в лапы к тому, кто отчаянно хочет его сломать.

***

— Ты уверен, что все хорошо? — спросил Джин у сидящего рядом Юнги, поворачивая руль влево. — Да, — кивнул юноша и улыбнулся, — со мной точно все хорошо. Но, — он повернулся назад, глядя на спящего сзади Чонгука, — я знаю, что тебе разрешили это сделать, но нормально ли то, что мы везем его на пляж сразу же после того, как он попытался. Ну… — Не знаю, — честно ответил он, — я действительно без понятия. Да и важно ли это? Поворачивать назад уже глупо. — Ты прав. — Он не был похож на самоубийцу. Я бы никогда не подумал, что он сделает это. — Я бы тоже никогда не подумал, что ты попытаешься сделать это. Никогда не знаешь, что у людей в голове. Хотя я его понимаю. У него ведь ничего не осталось. — Не говори так, — нахмурил брови Джин, — он умеет петь, он пишет песни, он любит музыку, он может говорить, может думать, шевелить руками. Разве это так мало? Конечно, это глупо. Глупо сидеть двум здоровым людям и обсуждать, что осталось у такого, как Чонгук, но все же. Разве не прекрасно, что он все еще может видеть этот мир? Что он может петь? Что он может думать? — Иногда мысли могут быть разрушительны, разве нет? Иногда то, что ты умеешь думать, может приносить только боль. Потому что когда ты думаешь, ты начинаешь анализировать. И ты никогда не знаешь, до каких мыслей докопаешься. Разве его желание умереть — это не мысль? Пусть и шальная, но мысль ведь. Тогда, получается, желание умереть от способности думать. А это значит, что в тот момент главным источником боли для Чонгука была его собственная жизнь. — Прекратите, — сонно пролепетал подросток, — давайте забудем, а? Обсудите что-нибудь другое, а не меня. Я вас даже через сон слышал. — Прости, — улыбнулся Джин, — ладно, мы приехали. Машина остановилась на безлюдном пляже. Юнги вышел первым и, достав коляску Чонгука, помог подростку погрузиться в нее. Заблокировав машину, Джин подошел к своему парню и крепко сжал его руку, улыбаясь. Они повернулись назад, к самому горизонту, что смешался с морской гладью. Чонгук не решился обернуться прямо сейчас. Подросток закрыл глаза, вслушиваясь в крик чаек, в шелест растений, в далекие чужие голоса и размеренное пение волн, бьющихся о берег. Чонгук со страхом и неуверенностью обернулся назад и открыл свои глаза. Морская гладь отразилась в зрачках подростка, превращаясь в прекрасную равнину, устланную россыпью васильков. Чонгук тяжело вздохнул и повернул коляску так, чтобы море могло увидеть его полностью. Он уже был на этом пляже, когда-то давно, со своей семьей. Они бежали отсюда к воде, шлепая босыми ногами по мокрому песку, и смеялись. Тогда Чонгук был совсем ребенком, у него были маленькие ножки и удивительно большие глаза. Море запомнило его именно таким — ребенком с самой широкой в мире улыбкой и самым звонким смехом. Что же эти волны думают о нем сейчас? Помнят ли они его? Эти огромные валуны у берега, эти старые пустые здания, что они думают, глядя на сидящего в инвалидной коляске парня, который перестал давить из себя улыбку? Осуждают ли они его за слабость? Заметив грустный взгляд Чонгука, Юнги приподнялся на носочки и прошептал кое-что Джину, после чего они оба аккуратно взялись за ручки коляски так, чтобы подросток сначала их не заметил, а после, переглянувшись, сорвались с места и побежали к воде. Чонгук со страхом вжался в сидение, но веселый смех сзади, теплые лучи солнца — все это отогнало страх и боль. Мгновение. Пусть это будет всего лишь мгновение. Чонгук закрыл глаза и представил свою счастливую иллюзию, где он вновь бежит с родителями за руку к воде. Сейчас он был слабым, но и немного, совсем капельку счастливым. Он потерялся в этом звонком смехе, и сам засмеялся, когда морской ветер ударил ему в лицо, когда на языке почувствовалась соль. Он был прикован к этой коляске, но пока ей управляли Джин и Юнги, он чувствовал себя свободно. Чонгук перестал судорожно держаться за подлокотники и расправил руки в стороны, позволяя себе взлететь. Когда они достигли воды, Джин и Юнги быстро сбросили свою обувь, и побежали вдоль берега. Казалось, что так внезапно выглянувшее солнце светило только для них, только для того, чтобы позволить им троим взлетать. Это было такое бесплотное, бездыханное чувство легкости, при котором казалось, что, подпрыгнув, точно упадешь на облако и поднимаешься до самых небес. И они продолжали мчаться вперед. Когда сил бежать не осталось, Джин просто рухнул на берег, чувствуя пульсацию волн на своей спине. Юнги повторил его действия и лег рядом, пытаясь перевести дыхание. А Чонгук поднял глаза кверху, следя за полетом одинокой чайки. Подросток вздохнул и резко искренне рассмеялся, вызывая такой же смех у лежащих на мели парней. Джин нащупал рукой большую ракушку и поднял ее перед собой, осматривая каури в лучах солнца. — Красивая, — сказал Чонгук, привлекая внимание Джина. — Тогда отныне она принадлежит тебе. Джин поднялся на ноги и подошел к подростку, с улыбкой вкладывая ракушку ему в руки. Парень тоже улыбнулся и стал рассматривать свой подарок. Юнги продолжал смотреть на плывущие облака, но после нехотя поднялся и тяжело вздохнул, отряхиваясь от песка. Джин снова взял его за руку и придвинул ближе к себе, чтобы насладиться теплом. Чонгук продолжал рассматривать ракушку, и ему вдруг показалось, что где-то там внутри спрятался маленький лучик солнца. Это вызвало у него теплую нежную улыбку, заставляя щеки налиться бледным болезненным румянцем. — Думаете, у меня может быть все хорошо? — тихо спросил подросток. — У тебя все будет хорошо, — в унисон сказали Джин и Юнги, улыбаясь. — Думаете, я смогу жить, как нормальный человек? — не поднимая глаз продолжил Чонгук. — Я думаю ты будешь лицом корейского шоу-бизнеса и станешь на один уровень с… — Джин замялся, вспоминая, кто виноват в случившемся, — со своим кумиром. — Думаете, я слабый? — Все люди слабы, — сказал Юнги, — все мы лишь притворяемся сильным для кого-то, но все мы слабы. Думаю, человек способен стать сильным только тогда, когда он может принять свою слабость. — Это глупо, — сказал Чонгук, наконец отрывая глаза от ракушки, — но я поверю. — Вот и правильно, — улыбнулся Джин и потрепал подростка по волосам, — Чонгук-и, можешь сделать для нас небольшой подарок? — Какой? — Спой что-нибудь. Только что-нибудь мелодичное. Я хочу сделать кое-кому подарок, раз тебе отдал ракушку. — Нет, я не буду это делать. — Ну пожалуйста! — Тц, вы меня бесите, — процедил Чонгук, но, вздохнув, ненадолго задумался и начал петь.

Цветы, что беззвучно растут и увядают, поют свои собственные песни. И когда выпадает цветочный дождь, его звон заполняет весь этот мир.

Джин, улыбаясь, подошел к Юнги и взял его за руки, начиная этот одинокий танец. Это было нелепо, и беловолосый юноша совершенно не понимал, как должен двигаться, однако решил просто довериться своему партнеру и двигаться по кругу.

Холодный ветер и одиночество, они прорастают в этом и расцветают. У каждого цветка есть свой голос, несущий песню о прекрасном сне.

Джин притянул Юнги ближе к себе, так, чтобы последний мог положить свою голову на чужое плечо и двигаться уже более медленно, плавно и решительно. Будто бы во всем мире остановилось время.

Даже если никто о них не помнит, ни на секунду не сомневаясь, цветы превращаются в звезды, а звезды — в цветы, и все они расцветают вновь.

Юнги потянулся за последним поцелуем в одиноком звучании мелодичного голоса. Вкус этих губ, почему-то, ощущался так, словно запоздалое признание, словно истина, что никогда не будет произнесена вслух. Джин был рядом, совсем близко, тот самый Джин, что стоял на мосту, но почему-то казалось, что еще немного, еще пару секунд — и это безжалостное море навсегда унесет его за собой. — Я замерз, придурки, — сказал Чонгук, заставляя Джина отстраниться и, не отпуская Юнги, взяться одной рукой за ручку коляски и отправиться снова к машине. Чонгук крепко держал свою ракушку, словно был совсем маленьким. Почему-то, эта вещь была важна для него, почему-то, он боялся ее потерять. Поэтому он сильно-сильно сжимал свое солнце в руках. Когда Джин усадил его в машину, подросток прижал ракушку к уху и закрыл глаза, вслушиваясь в тот звонкий смех, чувствуя ту легкость снова. — Я отойду на пару секунд, — сказал Джин, сжимая в руке звонящий телефон. — Ага, — кивнул Юнги и залез в машину. Юноша посмотрел в зеркало, рассматривая Чонгука. Он пытался вспомнить, откуда же знает это имя и, когда вспомнил, пропустил несколько ударов сердца. Когда-то давно, когда он жил в приюте, семья, состоящая из невысокой красивой женщины, мужчины в круглых смешных очках и мальчика лет 6-7 с огромными глазами, приходила навестить Хосока, они сидели в их с Юнги комнате и шептали маленькому зверю, что обязательно заберут его. Они пришли всего лишь один раз, одиннадцать лет назад, когда самому Хосоку только-только исполнилось тринадцать. И после этого они ни разу не приходили. Чон Чонгук — так звали того ребенка, укутанного в рваные тряпки. Эта семья выглядела бедно, пахла бедно, говорила бедно. Нищета — худшее свойство вещей. Они дали дорогое обещание маленькому зверю, но из-за своей же бедности не смогли его выполнить. И тогда Хосоку стали сниться кошмары, кошмары, из-за которых он кричал, душил себя. Было так больно осознавать, что ты никому не нужен, было так мерзко и так жутко, когда маленький Хосок думал, что его семья воспитывает другого ребенка, а он здесь, в этом приюте, в этой душной комнате, совершенно один. И Юнги сделал всё возможное, чтобы зверь подумал, что это был лишь чертов сон, чтобы реальность не резала и без того израненную душу. И в к конце концов Юнги оказался лицом к лицу с тем, чьё существование намеренно уничтожил ради спокойного сна лучшего друга. — Чонгук, когда умерли твои родители? — спросил Юнги, глядя вниз. — Что? — подросток отнял ракушку от уха и открыл глаза, — одиннадцать лет назад. — Ясно, — Юнги улыбнулся, — поспи немного, ты ведь устал. — Хорошо, — кивнул Чонгук, — и… Спасибо за все. Джин пару минут любовался улыбающимся Юнги и смущенным Чонгуком через стекло автомобиля, а после ответил на звонок. — Да? — Твой отец умер сегодня утром, — прозвучал ледяной женский голос, заставляя все внутри Джина вывернуться наизнанку, — поздравляю, сын, теперь ты официально владелец компании. — Мам… Я… — Бросай играть со своим мальчиком уже и приезжай наконец домой. Ты обязан занять это место. Мы всю жизнь готовили тебя только к этому. — Но… — Приезжай домой, — строго сказала она и бросила трубку.

***

Тэхен открыл дверь и сразу же понял, в чем дело: чужие томные стоны, чужое спутанное дыхание, чужой запах. Все в этой квартире пропахло чужими чувствами — ничего не осталось от Тэхена. Юноша тяжело вздохнул и рысью пробрался в другую комнату, чтобы лечь там спать. Но не успел он открыть дверь, как абсолютно голый Намджун с уродливой улыбкой вышел в коридор и прислонился к стене, складывая руки на груди и усмехаясь. — Ты такой жалкий, Ви, — томно сказал писатель, — человек, которого ты любишь, занимается сексом с другими мужчинами прямо на твоей кровати в твоей квартире, а ты просто решил запереться в другой комнате. Разве это не доказывает, что ты обычное ничтожество, которое не способно даже защитить собственную честь? — Намджун, я очень устал, пожалуйста, — прошептал Тэхен, буравя серый паркет, — просто не обращай на меня внимания. — О, как заговорил, шлюха, — засмеялся мужчина, — ты в последнее время все время уставший, спишь много, дерзить мне начал. А раньше хвостиком бегал и ложился под меня при любом удобном случае, опускался даже до минета перед собственным эфиром, — Намджун взял лицо актера в свои руки и с силой сжал его, — какого это было, а? Разговаривать с набитым спермой ртом? Понравилось? — Э-эй, куда ты делся? — прозвучал сладкий голос из спальни. — Я же еще не кончи-и-и-ил. Намджун недовольно посмотрел в сторону лежащего на кровати молодого паренька и, дьявольски улыбаясь, закрыл дверь спальни на замок. Писатель схватил Тэхена за волосы и с силой оттянул их, заставляя актера с болью зажмурить глаза. Ведущий стал вырываться и бить мужчину по рукам, но тот был неуклонен. Намджун дернул рукой так, чтобы Тэхен сильно ударился головой о дверной косяк и, давясь смехом, усадил его перед собой на колени. — Я подумал, что раз ты скоро сядешь в тюрьму, тебе точно нужно научиться хорошо отсасывать. У актера потемнело в глазах от удара, кожа на виске треснула — и алая кровь, напоминая атласную ленту, спустилась вниз по лицу весенним ручьем. Юноша резко отлетел к соседней стене и закрылся руками, начиная сопротивляться всякий раз, когда мерзкие пальцы писателя тянулись к его лицу. — Ну и почему ты сопротивляешься? Ты же любишь меня! Так сделай мне приятно! Что в этом такого? — засмеялся Намджун. — Давай же, хочу увидеть этот лживый рот в деле. Не хочешь? Тэхен попытался уползти в ванную и спрятаться там, но писатель ударил его ногой по ребрам, отчего он согнулся и закашлялся. Намджун присел на корточки и, продолжая улыбаться, стал раздвигать тонкие белоснежные ноги актера, сжимая их до кровавых отеков. — Пожалуйста, не делай этого… Пожалуйста… — В тюрьме тем мужчинам, что захотят тебя, ты тоже будешь так говорить? — писатель ударил актера по щеке. — Почему же ты не плачешь? Что? — он замер, отстраняясь от чужого тела. — Почему ты улыбаешься? — Знаешь, — искренне прошептал Тэхен, по-доброму глядя на своего палача, — я так люблю тебя. Я так безумно люблю тебя. Я бы очень хотел возненавидеть тебя, но я действительно не могу. Мне страшно думать, что даже сбитого ребенка я тебе простил, хотя клялся себе, что не прощу. Я бы простил тебе даже свою собственную смерть. Потому что я безумно люблю тебя. И я безумно люблю эту жизнь. И еще я безумно люблю всех людей. Наш мир так прекрасен, что мне порой хочется плакать от его красоты. В каждом закате я вижу твое отражение, в каждой детской улыбке я вижу красоту будущего дня. — Тогда что ты ненавидишь? — Себя. Намджун поднялся на ноги и бросил Тэхена одного и дальше лежать на холодном полу с этой счастливой улыбкой на лице. А дальше — новые чужие стоны, новые крики, новые сладкие слова и невыплаканные слезы.