The Truth Untold

Палата цвета снега, мебель с запахом безумия. Две обрюзглые души сидели друг напротив друга, а тела их сползали со стенок ядовитыми красками. Слова их застревали в горле, резали его, как им вздумается, как судьбою было положено, резали и смеялись. В воздухе не было ни букв, ни их связок, ни вздохов — одни только кровавые отхаркивания — душные любезности. Джин сидел на жестком стуле, гладя пальцами края ракушки и мечтая поскорее уже захлебнуться собственными мыслями, навсегда утонуть в них, чтобы впредь неповадно было, чтобы больше не страдать. Всю эту ночь он сидел, как чертова собака в парфорсе под дверью общежития, под строгим взглядом матери и брата. Он бился лапами о призму своей мечты, царапал чужие двери, лаял на всякого, кто был ему чужд: на женщину с сигаретой вместо легких, на ребенка с глазами-омутами, на парня по имени Ким Сокджин — того, что смотрел из лужи и хулил. Юноша сидел и мечтал отгрызть себе лапы, а после сожрать себя полностью, утолить свой ненужный голод, вырвать с корнями голос. Он продолжал сидеть и мирно гладить ракушку, чувствуя, как сердце его превращается в чугун. — Вы в порядке? — произнес Чонгук, сидящий в необъятного размера толстовке. — Выглядите так себе. — Я в порядке, — фальшиво улыбнулся Джин, поднимая глаза на подростка, — а ты как? Тебе же… Ампутация ведь завтра, да? — Ага, — кивнул он и подделал спокойную улыбку, — но все хорошо. Думаю, я могу и дальше развиваться. Будет сложнее, но я ведь хорошо пою, и я пишу песни, так что, думаю, я все еще могу стать кем-то, кто может вдохновлять людей, вот. — Я тоже так думаю, — отстраненно произнес юноша, кладя ракушку на тумбочку, — ты замерз? Дрожишь весь, еще и руки спрятал в рукава. — Немного, тут прохладно, сквозит. Но все в порядке, я уже привык. — Тогда все хорошо. — Да, — Чонгук покачал головой, — все хорошо. Никто из них друг другу не верил, никто и не пытался. Они сидели в одной палате, но каждый был заперт в свою клетку из темноты. Джин перевел взгляд на открытое окно, вглядываясь в очертания дорожки, по которой они вместе ходили за руку, вслушивался в любимый голос и не понимал, что произошло. Почему в один день все обрушилось. Он же клялся, что защитит Юнги, а тот клялся ему, что не оставит его одного, но сейчас Джину хотелось завыть и начать биться в конвульсиях, пускать по вене фальшивое искусство, наслаждаясь сполна чужой болью. Юноша ощущал, как его собственное сердце начинает наполнять его клетку кровью, вытесняя все свободное пространство, весь этот глупый воздух. Джин бы закрылся сейчас руками и зарыдал, но слезы не красят мужчин, мужчинам нельзя плакать — слабость. И он продолжал давиться улыбкой, пока та с упоением затаскивала его в свои фальшивые объятия. Он был глупым мальчиком, рождение которого означало лишь наличие грязной крови и путевки в гестапо на свидание с карателем. Как здорово, как классно, как великолепно глотать свои слезы и превращать их в омут счастья. Как потрясающе жить и вечно притворяться даже перед самим собой. Джин повернулся к двери и подпрыгнул на месте: незнакомая ему медсестра заглянула в палату. Страх поглотил все тело юноши, сковал его руки и запечатал голос. Юнги рядом не было, так что и силы бороться с личным адом тоже. Была одна лишь тупая боль, похороненная под грузом семантики. Джин боялся своего отражения в чужих глазах, боялся показаться уродливым, неправильным, кривым, боялся показаться красивым и нежным, любящим и светлым. Он боялся быть собой, но в то же время и боялся быть кем-то другим — он ненавидел саму суть жизни и ненавидел других людей, ненавидел и боялся, ведь в его крови не было ни капли смелости, чтобы выпрямить спину и встать лицом к лицу с самим собой и с другими. С Юнги было просто и спокойно лишь потому, что Джин видел в его глазах такой же страх, помноженный на прах, помноженный на отчаяние. Юноша нахмурил брови, чувствуя, что это ему сейчас ноги отрезают. У незнакомой женщины были черные длинные волосы, глаза цвета мазута и кожа из порванных писем. Она стояла и смотрела, оценивала, что-то отмечала у себя в голове, пока Джин разваливался на кусочки под ее взглядом. Она даже и подумать не могла, что значит бояться людей, никто не мог понять — это липкий плен, это истерики по приходе домой. Многие назвали бы это лицемерием, многие окрестили бы это самовлюбленностью, но все эти многие и не подозревают, что страх по отношению к другим порождает только лишь одиночество и ненависть к себе. — Не сидите здесь долго, — бросила она в лицо Джину и вышла. — Да, почему вы так долго здесь? — спросил Чонгук. — Вообще-то вы говорили, что больше не придете. Точнее, я вас просил об этом. — Да, но я не мог не прийти к тебе перед операцией. — Вы все еще никто для меня. — Пусть так, но я не перестану приходить. — Перестанете, совсем скоро. Точно вам говорю, — подросток перестал улыбаться и перевел взгляд на окно, — все когда-нибудь заканчивается. Это тоже закончится. — Почему ты такое говоришь? — Ну, — Чонгук скрестил руки на груди и совсем-совсем незаметно сморщился, — потому что это правда. Разве нет? Думаю, даже у слабости есть предел. Ну, или это не предел, а грань. Или лучше сказать, черта, по пересечению которой твоя беспомощность превращается в смелость. Хотя я через нее еще ни разу не переходил. — Чонгук, прекрати, ты вовсе не слабый. — Нет, я слабый. И вы тоже, а сейчас особенно. И вы, — он еще раз сморщился, но уже более заметно, — и я. Мы слабаки. И все, кто нас окружают, тоже. Почему… Почему сила так бесплотна? — Ты пугаешь меня сейчас, — Джин поднялся с места и закрыл окно, — может, ты простыл? Кажется, ты стал только еще больше дрожать. — Нет, со мной все хорошо. Можете, пожалуйста, сходить и спросить у медсестры, во сколько у меня будет операция? Джин не мог. Теперь Джину снова было страшно общаться с людьми. Теперь у него снова были силы только для последнего прыжка. Он не мог, ни в коем случае не мог, это было невозможно, это была бы ложь, безумие. Это было бы отвратительно, но Джин подошел к двери, душно улыбнулся и сплюнул сгусток крови: — Конечно, я схожу. Подожди немного. И он ушел, утаскивая за собой на цепи двадцать семь звонков на номер Мин Юнги, ответа на которые он так и не получил, три пощечины от железных рук матери, два осуждающих глаза младшего брата и свой нынешний страх сказать хоть что-то кому-то, с кем он не успел познакомиться за время действия своего белоснежного наркотика. Чонгук проводил его глазами, разглядывая тяжкий груз на спине Джина. И как только последний скрылся из виду, подросток резко подскочил с кровати, придвинул коляску и сел на нее с молниеносной скоростью. Он положил руки на колеса, чтобы толкнуть их, но руки не слушались. Они ослабели, окаменели, превратились в волосы Медузы. Чонгук пытался сжать кулаки и перенаправить оставшиеся капли силы в пальцы, но ничего не выходило. Теперь он лишь мог чувствовать, как плотная ткань черной толстовки полностью насытилась вишневой кровью, посему решила выпустить ее из своего плена, открыть этот пугающий блеск всему миру. Вниз по колёсам потекли ручейки, падая на пол. Осознав, что он не может толкнуть колеса, подросток наклонился вперед, чтобы свалиться с коляски. Среди белоснежных стен с ядовитыми словами не было места для его тупого шумного удара о землю, поэтому эти звуки оголились и исчезли вовсе — никто их не услышал. Чонгук стал ползти на локтях к туалету, оставляя за собой малиновый след. С каждым разом, когда его локоть бился о поверхность ледяного озера, сознание уходило прочь. И когда цель в виде закрывающейся кабинки туалета была достигнута, перед глазами Чонгука уже не было ни этих белых стен, ни грязного пола, ни рук с глубокими ранами, исходящих от самих запястий до локтевого сгиба. Подросток из последних сил схватился за ручку двери и повернул ее до щелчка. Чонгук прижался к стене и устало закрыл глаза. Было весело. Там, на море, было действительно весело. Было приятно чувствовать запутанное в волосах солнце, заполняющий уши смех. Было весело танцевать днями и ночами. Было весело быть ребенком, прогуливающим занятия на крыше, чтобы посмотреть на звезды. Здорово было наедаться дешевой лапшой с другими ребятами, а потом корить себя за несоблюдение диеты. Было классно получать плохие отметки и грустить из-за этого. Было классно вдыхать свежий воздух на утренней пробежке и, глядя на плакаты Ким Тэхена, представлять на них себя. Было безумно весело играть допоздна в компьютерные игры и ломать от злости джойстик, прыгать в речку голышом и рисовать на уроках географии в атласе маршрут своего мирового тура. Было весело разговаривать с Джином и притворяться, что все в порядке, прятать изрезанные руки от него и улыбаться. Даже быть беспомощным было весело, потому что медсестра покупала из жалости сладости. Но все это было. Только лишь было. И больше не будет. Никогда. Чонгук провалился в сон, в темный, безумный и липкий сон. Он надеялся увидеть там что-то, он всегда думал, что жизнь хотя бы перед смертью делает человеку подарок в виде последнего счастливого вздоха, потому что поверить, что мы просто уходим, просто исчезаем, было сложно. Потому что это слишком жестоко. Провалиться в черный водоворот боли перед смертью — жестоко. В фильмах смерть всегда показана романтично, отсутствие ног всегда показано красиво, в фильмах вся жизнь кажется интересной и вдохновляющей. Но это не так. Так не бывает. Чонгук просто провалился в сон и даже не увидел своих родителей перед смертью, но если бы увидел, они бы его осуждали. Потому что Чонгук обещал быть сильным, но каждый раз, каждый прожитый день в теле без ног делал его только слабее. Если бы здесь был кто-нибудь, он бы осуждал Чонгука, он бы злился, ведь самоубийство — трусость. Чонгук мог бы петь, мог бы продюсировать, но кто-нибудь спросил у него: «Будет ли это заменой твоей мечты танцевать?» Во сне тело подростка ослабело и соскользнуло со стены, падая около белоснежного унитаза. Как забавно: Чонгук мечтал блистать, но весь его блеск запечатлело лишь отражение бледных синих губ на белоснежной эмали. Было забавно, было весело, спасибо. Теперь пора уходить. Пора наконец нырнуть в это море и превратиться в Ничто, потому что смерть уродлива и несправедлива. Потому что Лука ошибался: в смерти нет спокойствия, она не лечит. И жизнь тоже не лечит. Все лишь отравляет твое тело, люди слизывают яд с собственных рук, благодарно улыбаясь и получая в подарок мгновения счастья. Джин долго, мучительно долго не возвращался в палату, потому что подойти к кому-то, улыбнуться, не дрожать, не думать, не дышать — сложно, когда внутри не осталось ничего, кроме лезвий. Юноша долго тянул секунду и растягивал из них минуты, хватал последние за горло и распарывал их, вытаскивая внутренности и раскидывая их по небу, чтобы отсчет превратился в часы. Незнакомая медсестра, похожая на статую из итальянских музеев, стояла около стойки регистрации и заполняла какие-то бумаги, пока Джин стоял за углом и пытался собрать себя по кусочкам. И когда он это сделал, когда подошел и спросил, когда получил долгожданный ответ, ненависть к себе заполнила его легкие, сломала их и разорвала к черту. Юноша благодарно кивнул и, задрожав, сорвался с места, убегая в курилку. Сигарет у него с собой не оказалось, а значит оставалось только скатиться по стенке и тяжело вздыхать, вспоминая, как еще совсем недавно он ничего не боялся. Он забыл, как выглядит этот страх. К хорошему слишком быстро привыкаешь, слишком быстро теряешь рассудок. Слезы не красят мужчин, поэтому ему оставалось только зажать свой рот руками и сдавленно закричать, срываясь на кашель. Джин нашел в себе силы, чтобы подняться и унять ненависть только через два часа. Ему не хотелось идти к Чонгуку в таком виде, поэтому он быстро забежал в мужскую уборную и, набрав в руки ледяной воды, брызнул ее себе на лицо, глядя на себя в зеркало. Кто это перед ним? Это тот самый Джин, что еще недавно смотрел на себя и улыбался? Неужели возможно постареть так сильно? Юноша боялся таких изменений в себе, но ничего не мог с этим сделать, ему оставалось только смириться. Он уложил свои волосы и, поправив галстук, направился в палату. Он шел медленно, тихо, думая, что ему сказать сейчас Чонгуку и как уйти, но как только дверь открылась, как только глаза Джина сфокусировались на вишневых узорах цветочных стеблей, тянущихся к двери личного туалета, воздух превратился в газ. Юноша со страхом подошел к двери, которую кто-то, очевидно, пытался закрыть на замок, но не смог. Синие губы, стеклянные глаза, опущенные руки и лепестки красного мака — все это отразилось в глазах Джина, отразилось так, как могут отражаться взрывы в глазах посетителей Башен-Близнецов. Юноша замер на месте, делая несколько шагов назад. — Чонгук… — прошептал он. Джин на секунду опустил взгляд вниз и тяжело выдохнул, чувствуя, как начинает дрожать. — Чонгук, — сказал юноша, снова поднимая глаза на бледное лицо подростка. Ответа не было. — Чонгук! — Джин сорвался на истошный крик и кинулся к неживому телу. Юноша обхватил лицо подростка своими руками, надеясь увидеть, как эти глаза снова откроются, как эти губы опять скажут что-нибудь грубое, как они опять фальшиво улыбнуться, как это тело задрожит, затанцует, забьется в конвульсиях — все, что угодно. Все, даже самое страшное, но не это молчание, не это оцепенение, не парализованные чувства. Джин схватился за чужие ледяные руки и с силой поднял длинные рукава толстовки, оголяя глубокие вертикальные порезы, из которых сочилась вишневая кровь. — Т-ты же сказал, что все будет хорошо! — закричал Джин. — Ты сказал, что будешь писать музыку! Ты сказал, что поверишь Юнги! Т-ты… Почему ты постоянно лгал?! Чонгук! Очнись! Чонгук, ответь! Ответь мне, черт возьми! Джин приложил к своему лицу чужие руки и бессознательно закричал, чувствуя, как на его крики сбегаются медсестры, как кто-то с силой оттягивает его от мертвого тела подростка, как последние капли жизни покидают эту комнату, как тело Чонгука куда-то уносят, как ему что-то кричат в лицо. Джин протянул свою руку к удаляющимся силуэтам санитаров, уносящих ледяное тело в пустоту сумеречных больничных коридоров. Юноша так и остался там сидеть на холодном полу среди чужой крови с протянутой рукой.

***

Не помня себя, Джин шел к полицейскому участку. Его рубашка, его руки, его лицо — все это было испачкано кровью. Юноша не мог найти в себе силы вздохнуть: весь рот был полон шипов. Будто бы от каждого вздоха ребра ломались, резали легкие — такое вот обоюдоострое лезвие. Джин не шел, а тащил себя по асфальту, полз на локтях и съедал сам себя. Прохожие оборачивались, прижимали руки ко своим ядовитым губам, шептались, но юноша продолжал идти, рассекая волну людского белого шума, словно стрела с тупым наконечником: цель достигнута не будет. Это ведь он был виноват в смерти Чонгука, это Джин виноват во всем. Если бы он не был таким никчемным, таким жалким и трусливым, он бы спас его. Если бы людей вообще можно было бы спасти. Джин вытер рукой холодный пот и на секунду остановился, поднимая глаза к небу. Сегодня оно казалось удивительно отвратительным, отвратительным, потому что даже после смерти кого-то оно не изменилось. Это было все то же полотно для фиолетовых воздушных засосов, для длинных синих ушибов, для осколков костей, разбросанных повсюду. Небо напоминало асфальт после аварии. Солнце, словно чей-то расплавленный зрачок, растеклось багровым светом у самого края горизонта, облака, напоминающие сломанные кости, выгнули свои спины с торчащими позвонками, распластались на вельветовой ткани и ринулись в свой последний полет, превращаясь в копье. Оно попало прямо в лоб Джина, разрубило его на куски, и под строгим надзором сотен глаз юноша развалился надвое, свалился на землю и стал шептать что-то невнятное. Были только одни руки, способные соединить его части, сшить их заново, но эти же руки все разрушили. Эти белоснежные длинные сталактиты пальцев связкой слов затянули петлю на шее Джина, поэтому ему оставалось только тащить себя к полицейскому участку, тащить и ненавидеть себя, желая быть разорванным собаками. — Эй, Джин! Юноша перевел взгляд с небес и посмотрел на стоящего перед ним писателя, выходящего из участка. Мужчина наигранно-ласково оглядел Джина и, сняв с себя дорогой пиджак, пропахший чувством ненасытности, накинул его на костлявые плечи и оставил свои руки там. Намджун дьявольски облизнул губы и придвинулся к чужому лицу, заглядывая в опустошенные карие стекла. — Что с тобой? Куда ты идешь? — спросил писатель, обжигая кожу своим дыханием. — Я… Я иду, чтобы сказать про Тэхена, — потерянно прошептал юноша. — Ох, я уже это сделал, только что, они пообещали, что завтра же его арестуют. — Да... Хотя сейчас это уже бессмысленно… — Почему же? — Намджун наклонил голову набок и аккуратно убрал выбившуюся прядь с лица Джина. — Потому что он умер, — Джин посмотрел в глаза мужчины, — это все из-за меня. Я не смог спасти Чонгука. Возможно, я и не хотел его спасать. — Нет, Джин, что ты, — писатель прижал его к себе, зарываясь в чужие волосы пальцами, — это все из-за Тэхена, понимаешь? Ты не виноват. И тот мальчик не виноват. Все дело в том, что Тэхен — безумец, что не умеет никого жалеть. — Я ненавижу его, — прошептал юноша, — и себя тоже. Намджуна будто бы кипятком окатило; он продолжал обнимать чужое тело, что совершенно точно не стремилось обнять его, и чувствовал это. Мужчина невольно вспомнил лежащего на полу Тэхена, что с улыбкой сообщал ему о ненависти к себе. Это были одни и те же чувства. Это были одни и те же слова, звучащие разными голосами. Только это тело было сильным, сотканным из золота, а то лежащее отчаянное тело было хрупким, словно капля росы. Джин говорил это, сдерживая внутренний крик, говорил это так, будто бы просто хотел упасть в чьи-то объятия и утонуть в них. Эти слова не были так одиноки, не звучали так болезненно, как звучали те горькие слова из уст актера. То было истинное одиночество, размером с целую вселенную. Намджун пошатнулся. Мужчина ничего не чувствовал к своему Джину, совершенно ничего. Это было безумием. Словно актер взял тело Намджуна и вывернул его наизнанку, рассматривая каждый скрытый шрам, каждый спрятанный взгляд, все детские травмы. Будто бы Тэхен без слов с самой первой встречи понял, кого полюбил, как полюбил и зачем. Это было самопожертвование. Поэтому те слова и звучали так одиноко, так, как не смогут звучать слова Джина. Никогда. Помотав головой, писатель тяжело вздохнул и нежно отстранил от себя юношу, оглядывая испачканную кровью рубашку и руки. Мужчина взял Джина за запястье и посадил на ближайшую скамейку около аппаратов с напитками. Закинув монеты в приёмник торгового автомата, Намджун достал две бутылки с холодной водой, одну отдавая в руки потерянному юноше, а второй смачивая свой черный платок с вышитыми розами. Писатель стал аккуратно стирать кровь с чужого лица, рук и шеи, пытаясь запомнить этот запах, пытаясь проникнуть в него и насладиться им. Провал. Намджун проигрывал, совершенно точно проигрывал актеру. Он перешил все в себе только ради того, чтобы никого не любить, ни к кому не привязываться, чтобы быть исключительно тем, кого описывает, но его новый герой, как и все его другие герои, никогда бы не стали вспоминать отчаяние в чужих глазах, никогда бы не стали думать о чьи-то горьких словах о красоте этого мира. Намджун никогда не любил Тэхена, никогда бы не смог это сделать. Но сейчас, глядя на потерянное лицо Джина, своего милого и такого драгоценного Джина, он не чувствовал ничего. Однако отрезая серебряные пряди, отрезая длинные ресницы, уродуя ведущего, его хотелось поцеловать. Хотелось заполучить это безумие, хотелось захлебнуться им. Намджун даже сейчас был готов бросить все и найти тело, контроль над которым он утратил, чтобы раздеть, чтобы закинуть на стол и раздвинуть ноги. Холодный пот скатился вниз по лицу, падая на расплавленный асфальт. Внутри писателя разгорелся пожар, унять который он мог лишь одним единственным способом. Мужчина приподнял растерянное лицо Джина за подбородок и впился в некогда горячо желанные губы, ничего не чувствуя. Юноша был не в себе, поэтому не мог сопротивляться, он даже не осознавал, что с ним происходит и кто его целует, он лишь знал, что это не тот поцелуй, который смог бы излечить его. Намджун ничего не чувствовал. Он целовал того, о ком мечтал, кого представлял, заказывая себе шлюх, и ничего, совершенно ничего не испытывал. Душу писателя словно бросили в мясорубку и перемололи. Ему хотелось поцеловать то обнаженное одиночество, ту пустошь, а не это отчаянное желание быть любимым. Тэхену, тому Тэхену, которого так сейчас желал мужчина, ничего уже не хотелось. И это возбуждало, это заставляло кожу сползать с тела, разрушало кости, превращая их в пыль. Когда сознание Джина слегка прояснилось от вкуса чужих смолистых губ, юноша что есть мочи ударил Намджуна по груди, отталкивая его от себя. Мужчине и самому уже не хотелось привязывать себя к этому душному телу. Тот интерес, что трепетал легкие, навсегда угас. — Зачем ты это сделал? — Джин подорвался с лавочки, от чего открытая бутылка воды упала на асфальт, позволяя содержимому вытекать наружу в поисках свободы. — Да какая теперь разница, — ответил писатель, вытирая губы и приковывая глаза к асфальту, — ты уже ничего не значишь. — А значил? — нервно улыбнулся юноша. — Плевать. Намджун развернулся и направился к своей машине, оставляя Джина наедине. Он убьет его. Писатель убьет Ким Тэхена, он не позволит жить такому человеку, он не позволит развиваться этим чувствам внутри себя, не позволит цветам зла наполниться силой и расцвести. Он не имеет на это право, иначе он потеряет себя снова. Намджун сел в машину и со всей силы надавил на газ, вылетая на дорогу на безумной скорости. А Джин рухнул на лавочку, прижимая голову к коленям и закрываясь руками от падающего на него неба. Однако просидел так юноша недолго, вскоре он подорвался со своего места и побежал к себе домой. Юноша вбежал в свою квартиру и даже не попытался закрыть за собой дверь, он отбросил трущегося о его ноги кота в сторону и без сил свалился на кровать, пытаясь уснуть, пытаясь закрыться от сегодняшнего дня и себя. Дрожащими руками он набрал номер Юнги, ожидая хоть одного родного слова, но были только длинные мертвые гудки, напоминающие те глубокие порезы на тонких руках Чонгука. Юноша даже перестал ждать ответа, он просто стал бессознательно нажимать на кнопку вызова, цепляясь за это душераздирающее чувство пустоты. Но в конце концов, когда Джин уже почти провалился в сон, ответ последовал. Это было просто молчание, но юноша знал, что он там, по ту сторону телефонной линии, он там и он прижимает телефон к уху, не произнося ни слова. — Я так ненавижу себя, — только и смог выдавить из себя Джин, прежде чем снова услышал гудки и провалился в тревожный сон.

***

Хосок сидел на холодном полу дорогого жилого комплекса, прислоняясь спиной к двери квартиры Тэхена. Юноша находился здесь уже несколько часов и совершенно точно не собирался никуда уходить. Актер сидел с другой стороны двери, вслушиваясь в чужое тяжелое дыхание и размышляя над тем, что ему делать. Ведущий не мог пустить гостя, не мог принять его, даже если бы очень захотел этого. Вовсе не потому, что все его лицо было покрыто неглубокими, но длинными царапинами, не из-за того, что глаза больше не были обрамлены пушистым хороводом ресниц, а серебряные пряди разной длины уродливо торчали в разные стороны. Тэхен боялся открыть дверь, потому что боялся увидеть добрые глаза, он боялся, что передумает, что оступится со своего пути, как только увидит порождение искренности, как только увидит эту глупость, обтянутую немой кожей. — Почему вы не уходите? Почему вы просто не можете уже уйти? Я не открою вам дверь, — сказал ведущий, зная, что ответа он не дождется, — у меня завтра будет очень тяжелый день, уже поздно. Уйдите уже и отпустите меня, я действительно очень устал. От всего устал. Вдруг послышался звук ключей, знакомый металлический шепот и знакомые тревожно-печальные шаги. Тэхен подскочил с места и уставился в глазок, чувствуя, что его линзы, кажется, скоро съедут со зрачков. Юноша тяжело вздохнул и потянулся к ручке двери, но замер и не решился повернуть ее. Намджун остановился напротив зверя с каменным лицом: не было этой привычной безумной улыбки, не было этих дьявольских глаз. Мужчина одарил Хосока злобным взглядом и наклонился к нему, поворачивая голову набок. — Что ты здесь делаешь? — подал тяжелый голос писатель. — Ах… Ясно, так вот оно что. Я понял. Хосок вопросительно поднял одну бровь и поднялся на ноги, отходя подальше от двери. Мужчина оскалился и сплюнул свои слова, которым не суждено было приобрести форму звука и пошатнуть завесу воздуха. Они молча смотрели друг на друга, пытаясь высечь свою победу на этих кремовых стенах с тысячами глаз на них. — Теперь я понял, что происходит, — сказал Намджун, — так эта шлюха из-за тебя стала такой непокорной, да? Что, хочешь его, да? Все хотят, Чон Хосок, все хотят его. Вот только знаешь ли ты, какой он испорченный? Хочешь защитить его? — зверь помотал головой. — А что тогда? Хочешь любить его? Да такого, как он, невозможно любить! Его можно только желать. Ты обманываешь себя, если думаешь иначе, Хосок. Ты лжешь себе, когда думаешь о нем, как о человеке. Ты просто хочешь себе эту куклу, вот только больше он так удивительно не выглядит. Юноша тяжело вздохнул и сделал шаг вперед, надеясь, что Тэхен не может слышать этот безумный и глупый монолог. — Он обычная шлюха. Вот только я его сутенер, только я могу им пользоваться, как хочу. А ты лишь бедняк, пришедший по собственной же глупости в этот бордель. Что тебе больше всего в нем нравится, а? Губы? Улыбка? Глаза? А может, душа? Хочешь скажу тебе кое-что? В нем уже ничего не осталось. И это я все уничтожил, я все разрушил. Теперь он воистину красив, только ты эту красоту не поймешь. Ха-ха, представляешь, я взял и сломал эту шлюху! Хосок сорвался с места, вытягивая кулак вперед, чтобы нанести удар по этой улыбке, чтобы разбить ее, сломать, чтобы навсегда уничтожить эти губы, что смели прикасаться к белоснежной лилии. Намджун не стал отставать от своего соперника и направил всю силу в руку, чтобы ударить зверя тыльной стороной ладони. Дверь со скрипом открылась — и Тэхен выбежал из квартиры, подставляя свое тело под удары, пришедшиеся ему на лицо. Актер рухнул без сознания на пол, словно испорченная кукла. Намджун засмеялся и пихнул хрупкое тельце ногой, поднимая глаза на зверя. А Хосок так и остался стоять на месте, судорожно глядя на свой кулак. Сквозь его пальцы сочилась чужая кровь, кровь того, кого он так отчаянно пытался защитить. Юноша был парализован, поэтому даже не заметил, как писатель подобрал тело Тэхена и вошел в квартиру, запирая за собой дверь и оставляя Хосока на растерзание липкому ужасу.