The Truth Untold

Женщина в красивом голубом платье сидела, закинув ногу на ногу, и озаряла своими строгими глазами две опущенные вниз головы. Она то и дело тяжело вздыхала, будто бы на плечах у нее умирал Рим, меняла положение рук, будто бы чужие слова выливали на них кипяток, и смотрела в окно, мечтая найти хоть там душевное равновесие. Однако за окном был только непроглядный фиолетовый туман самого прекрасного и самого печального утра на свете. Смелые звезды все еще сияли — единственный источник света в этой дымке, сияли так ярко и так беспечно, что невольно вспоминаешь, как, будучи ребенком, тайком вставал с кровати и подходил к окну, любуясь на утреннее озеро над твоей головой. Юнги и Джин, озаренные храбрыми звездами, сидели на коленях со сцепленными пальцами, сидели и говорили: — Мы просим вас отпустить нас. А женщина молчала, не отвечая, не издавая ни единого звука. Рот ее будто бы кто-то зашил нитками из облаков, и раз уж губы ее онемели, лицо, испещренное морщинами, вдруг обрело красивый яркий блеск. Джин боялся поднять глаза на свою мать, боялся лишний раз вздохнуть или сказать что-то, но в груди его почему-то жила глупая надежда, трепетало самое маленькое и еще совсем уж неуклюжее счастье. Юноша сжимал руку Юнги, прижимался своим плечом к его и чувствовал, что сможет побороть даже свой самый главный страх, сможет сделать то, о чем всегда мечтал, но чего безумно боялся, — отречься от семьи. — Послушайте, мы всю ночь изучали учебники по юридическому делу, — тихо подал голос Юнги, — и мы узнали, что, фактически, если старший сын сам откажется от наследия, а все остальные наследники не будут совершеннолетними, то законный представитель имеет полное право распоряжаться финансами, активами и недвижимостью, несмотря на брачный контракт. — Откуда, интересно, оборванцы из приюта и бедняки узнали, что существуют учебники? — раздраженно спросила она и достала пачку сигарет. — Вы настолько глупые, что ли? Думаете, я этого не знала сама?! За кого вы меня принимаете?! — Тогда в чем проблема, мама? — поднял голову Джин. — В чем проблема? В общественном мнении! Вот в чем! Я бы могла спокойно отнять у всех своих детей наследство, а уж тем более у тебя. Пусть твой отец тебя и любил, я всегда считала тебя просто сорняком, что портит общий вид! — Не говорите такие вещи вашему сыну! — процедил Юнги, оскаливаясь. — Не лезь в семейные разборки, приютское отродье! — женщина замахнулась для удара, однако рука ее была остановлена беловолосым юношей. — Да что ты вообще можешь понимать в отношениях, а? — У меня тоже есть семья. И знаете, что забавно? С моим отцом, что избивал меня и сестру, что избивал двух своих жен и беспробудно пил, у меня точно такие же отношения, как у Джина с вами. Разве это не забавно? Вы ведь явный представитель элитарного общества, а мой отец — мусор под вашими ногами. Только в социальных действиях вы абсолютно одинаковы. — Да как ты смеешь говорить такое, отребье! — Хватит кричать на него, — строго сказал Джин, — он вообще-то прав. И ты знаешь, что он прав, просто не хочешь признавать это. Женщина тяжело вздохнула и сделала затяжку, а после откинула тлеющую сигарету в пепельницу и встала, начиная нарезать круги по комнате. Юнги посмотрел на Джина, замечая, как на дне его зрачков трепещет страх, смешанный с радостью. Юноша действительно был рад, потому что он впервые в своей жизни дал отпор человеку, которого до безумия боялся, которого презирал, ненавидел и хулил в сердцах всю свою жизнь. Пусть она их и не слушала, пусть она бы даже не понимала, о чем они говорят, щеки Джина налились победоносным румянцем, а глаза засияли так, будто бы он победил целую армию голыми руками. И он победил, однако победа эта была совершена не над сотнями воинов, не над матерью, а над самим собой. И вкус этой победы был сладок и приятен, как вкус проточной воды для потерявшегося в песках пустыни путника. Юнги кротко улыбнулся, глядя на такого Джина — эту тихую улыбку невозможно было заточить внутри или уничтожить, поэтому юноша просто позволил ей разлиться по своему лицу медовым нектаром. — Что подумают другие люди? Ты подумал об этом, а?! Ты подумал о том, какой это позор? — А вы подумали о том, что чувствует ваш сын? — А он подумал о том, что буду чувствовать я, когда на собраниях молодые и перспективные люди будут спрашивать у меня, почему здесь я, а не мой сын? В нашем кругу заведено, что старший ребенок занимает этот пост. Ты обязан это сделать. Отца на тебя нет. — Отец только и делал, что указывал мне на мои ошибки, мама! Когда я… Когда я порезал свои вены, ты вообще не пришла в больницу, потому что боялась общественного мнения, а он пришел, пришел и показал, как я должен был это сделать, чтобы умереть и не позорить вас! — Ну и что плохого сделал твой отец? Ты ведь все равно хотел умереть — Что плохого? А то, что вы относитесь к моему самоубийству, как к обычному делу, что доказывает, что вам плевать, но вы не можете меня отпустить и подождать совершеннолетия брата? Ему ведь уже шестнадцать лет! — Чертов идиот, — она тяжело вздохнула и потерла переносицу, — Джин, ты не сделал для семьи ничего, буквально. Твои оценки всегда были средними, твоя внешность всегда была отвратительной, у тебя нет ни единого таланта и нет ни единого увлечения, как ты вообще можешь говорить мне что-то? Как мы еще должны были относиться к ничтожеству, что просто сидит на нашей шее? — Он любит литературу и цветы, — сказал Юнги, — в его доме огромное количество энциклопедий, посвященных ботанике. Он красивый, у него замечательный голос, а еще он тайком пишет стихи в своем дневнике. Очень трогательные и печальные поэмы. Более, чем уверен, что вы этого не знали, как и ничего не знаете в принципе. В ваших глазах он ничтожество, потому что ваши глаза слепы, — он поднялся со своего места и посмотрел прямо в глаза женщины, — я уверен, что вы вообще не говорили о Джине, избегая любого разговора о старшем ребенке, потому что он не был вашей безвольной куклой, не занимался тем, чего вы хотели. В вашем кругу, мнения которого вы так боитесь, полагаю, никто и не знает о существовании Ким Сокджина. Я прав? — Ну, а как же о нем было говорить? Пока у всех дети спортсмены и отличники, я должна была сказать, что мой старший сын не выходит из своей комнаты и не имеет друзей? — Да, если бы вы были настоящим родителем, вы должны были бы сказать это. Не всем дано быть спортсменами и отличниками. Не все должны иметь мечты и идти к ним напролом. Не все должны быть общительными и веселыми. Если бы вы были настоящим родителем, вы должны были бы помочь своему сыну и вам должно было бы быть наплевать, что об этом подумают другие. И вообще, а вы не думали, что в вашем том обществе, большинство людей просто лгали о достижениях своих детей? Вероятно, хоть у одного вашего фальшивого друга была такая же ситуация, но вы об этом не знаете. — Я хочу отречься от семьи, — Джин тоже поднялся со своего места и встал рядом с Юнги, сжимая его руку, — я отказываюсь от всего. — Ах, так значит, да? — она всплеснула руками. — Хорошо, будь по-вашему. Отрекайся. Но отдай сейчас же ключи от всего, что у тебя есть. Отдай свою карточку и удали все номера. Смени свою фамилию и никогда не заикайся о нас. Джин тяжело вздохнул и послушно положил все свои вещи на стеклянный столик, отходя к выходу. Женщина продолжала стоять у окна и смотреть на первые лучи солнца, не глядя на своего сына. Она замолчала, отреклась. Для нее в этой комнате больше не было никого и ничего. А раз она одна, то имеет право вести себя, как ей захочется. И сейчас ей хотелось плакать. Да, она ненавидела своего сына, да, она даже не любила своего мужа, но почему-то все равно было одиноко и пусто, будто бы из нее вырвали легкие. Женщина любила себя, любила так, как любят цветы. И то, что ее сын, это ничтожное отродье, этот мусор, вот так просто взял и отказался от нее, отказался от семьи и всех благ, предал ее, было больно. Не хотелось смотреться в зеркало, не хотелось носить красивые платья, потому что за ними стояла Слабость. Если бы она только была сильнее, она бы не стала женщиной, от которой можно вот так вот просто отказаться. А еще она безумно завидовала своему сыну. Завидовала, потому что ради себя он смог предать то, ради чего она предала себя. Джин был гораздо сильнее, гораздо могущественнее в своей искренности, чем все, кого когда-либо знала женщина, чем она сама. Ради своей любви он отдал все, ради своей любви она не сделала ничего. Потому что никогда никого и не любила. И поэтому сейчас, стоя у окна и наблюдая, как два силуэта, держащихся за руки, покидают ее дом, она чувствовала только лишь одиночество. А Джин чувствовал себя опустошенным. Он навсегда покидал дом, который ненавидел, который мечтал уничтожить, но в душе, почему-то, не было радости. По достижению своей самой заветной мечты он остался в сомнениях. Тот одинокий блик, та завистливая тень, стоящая у окна, пугала его своей отрешенностью. Пугало то, что от него легко отказались, хоть он этого и хотел. Было действительно сложно принять тот факт, что он все это время на самом деле был мусором. У юноши не было ни единого светлого воспоминания об этом месте и об этих людях, но уходить все равно было тяжело. — Это нормально, — подал голос Юнги, улыбаясь, — это нормально, если ты сейчас чувствуешь печаль. Просто прими эти эмоции и не задумывайся, хорошо? — А что ты чувствовал, когда уезжал из дома? — Это было странное чувство. Все то, что я испытывал в этом месте, осталось в воспоминаниях, но стало частью меня. Так что в конце концов я смирился. — Думаешь, возможно забыть и простить кого-нибудь? — Думаю, нет, — Юнги остановился, — но можно принять это. И остаться самим собой. — Тогда и я приму это. Ты же меня поддержишь? — Джин улыбнулся, глядя в медовые глаза юноши. — Я всегда буду поддерживать тебя. Теперь я твоя семья.

***

Все, что осталось от мечты, — могильная плита. Все, что осталось от тела, — прах. Джин стоял над мраморным квадратиком, вглядываясь в безмятежное счастливое лицо Чонгука, в две даты с короткой, маленькой и ничтожной чертой между ними. Разве в нее можно было бы вместить все, что чувствовал, что переживал и чего хотел этот ребенок? Подумать только, восемнадцать лет — так мало, но сколько же всего прекрасного и сколько же всего самого отвратительного скрывалось за этим возрастом. В этой могиле лежало бездушное, ничего не значащее тело, оно осталось здесь, гнить в земле, там, где никто тебя уже не потревожит. Исчезли песни, что любил этот человек, исчезли мысли, исчезли звезды, которые висели над головой, исчезло море. Остались только кожа да кости, остались глаза, но из них исчез блеск. Как же красивы человеческие глаза, когда они живы, когда они видят, когда чувствуют и смотрят на этот мир. Как красиво человеческое лицо, испытывающее эмоции. И как же уродлива смерть. Как же она отвратительна — синяя кожа да кривые губы. Джин держал Юнги за руку и продолжал смотреть на улыбающуюся фотографию, пытаясь понять, что же чувствовал Чонгук, когда умирал. Юноша знал, что значит резать себе вены, знал, что это больно, но не так больно, как то, что ты чувствуешь, погружаясь в сон в одиночестве. В самую последнюю секунду, как бы сильно ты ни желал смерти, ты все равно мечтаешь о спасении. Потому что умирать страшно, даже если жизнь — главный источник боли. Смерть — отвратительный липкий ужас, смерть — монстр, что накидывается на тебя. И самое печальное, что это то, что ждет в конце всех. Многие умирают в муках, многие умирают в одиночестве. Многие хотят умереть в одиночестве, но, совершая свой последний вздох, они хотят еще хотя бы на мгновение почувствовать любимые руки на своих плечах, хотя бы еще на секунду услышать родной голос. Но этой секунды всегда будет мало. Джин не знал, что чувствовал Чонгук, не знал, чего он хотел, но стоять над могилой ребенка было тяжело и невыносимо. Стоять над могилой того, чья боль смогла сломать самую яркую мечту, было ужасно. Эта фотография, криво прикрепленная к могильной плите, могла бы сиять в интернете, могла бы храниться в галерее телефонов его фанаток, а могла бы исчезнуть. Чонгук мог бы стать знаменитым, а мог бы провалиться во время дебюта и стать, например, учителем. Но он никем не стал. И никогда больше не станет. Теперь он — просто мертвое тело, а душа его раскололась на части и поселилась в сердцах тех, кого смерть еще не настигла. Юнги смотрел на портрет ребенка, которого видел в третий раз в жизни, однако в сердце юноши хранилась тайна, которую он похоронит с собой. Он так и не рассказал и уже никогда не расскажет никому, что у Чонгука была семья в виде старшего брата, что он мог бы поддержать его и помочь. Больше некому рассказывать. Юнги улыбнулся портрету и мысленно попросил прощения за то, что не смог раскрыть эту тайну из-за собственного эгоизма. Чонгук уже не мог злиться, те части, на которые его душа раскололась, не имели эмоций. Они стали замерзшим озером, вот только помнить об этом месте, приходить к застывшей глади и разговаривать с ней будут немногие. И уж точно не будут менеджеры, уж точно не будут другие ребята из студии. А может, и будут, а может, и им грустно и одиноко, так, что хочется биться о стены и потерять рассудок, но об этом ни Юнги, ни Джин, ни Чонгук никогда не узнают. — О, Хоби, ты тоже здесь? — поднимая глаза, спросил Юнги. — Какими судьбами? Что? А… — Что? — спросил Джин. — Что он говорит? — Что пришел к… Да ерунда. Ничего, — юноша улыбнулся и посмотрел на движущиеся руки Хосока, — Джин, к тебе есть просьба. — Какая? — он повернулся к зверю. Хосок улыбнулся и опустил руки, заглядывая в глаза Джина. Он не стал ничего говорить, не стал писать ничего на экране и даже руками двигать не стал. Но его рвущаяся душа, его кричащее от боли сердце прошептало: «Пообещай мне защищать Юнги во что бы то ни стало. Потому что я больше не в силах это делать». И Джин все понял, он коротко кивнул и поклонился зверю, отвечая на эту отчаянную улыбку. И беловолосый юноша тоже все понял и посмотрел на небо, прощаясь с ним. Юнги знал, что Хосок сделает нечто, что оторвет его от этой земли, что они больше никогда не увидятся, что это прощание. Хоби смотрел на него теми же глазами, что и Чимин из окна безумного поезда. Юноша терял близких ему людей одного за другим и не мог сделать ничего. Юнги знал, что это конец и что он не сможет остановить своего друга, поэтому пытался запомнить эту болезненную улыбку и это последнее тепло. Хосок низко поклонился, приложил руку к подбородку и вознес ее ко лбу, а после повернулся и медленно пошел дальше по дорожке. — Джин… — прошептал Юнги, — пожалуйста, не позволь мне остановить его сейчас. — Не позволю, — ответил он и крепко-крепко обнял юношу, заключая его в замок из собственных рук. А Хосок шел дальше, одетый в самый красивый и самый дорогой черный костюм в классическом стиле. Он шел, наслаждаясь этим теплым ветром и пытаясь не думать ни о чем, о чем следовало бы сейчас подумать. Если бы он позволил этим мыслям заползти себе в голову и схватиться за сердце, он бы остановился сейчас и побежал бы к себе домой, заперся там и смотрел бы на свою руку — руку, что не смогла удержать того, кого он безумно полюбил. Кто желал смерти и умер с улыбкой. Зверь был благодарен за тот отказ в поцелуе, потому что сейчас было бы намного больнее, сейчас было бы просто невыносимо. Тэхен знал, что собирается сделать, все это время знал, поэтому и игнорировал чувства Хосока. И юноша был благодарен за эту доброту и понимание, за эту чуткость и это одиночество. Но он не мог остановиться. Зверь медленно шел к закрытым похоронам актера, к расположенной под ивой одинокой могиле, над которой стоял один лишь Намджун. Хосок ожидал увидеть все, что угодно: безумную улыбку, игривый взгляд, закусанную от удовольствия губу. Но то, что он увидел, повергло его в отчаяние. Потому что перед львом был оголенный и печальный Ким Намджун, такой, каким это высокое небо впервые видело его. Писатель на самом деле был опечален, опечален именно смертью Тэхена, а не своим проигрышем в их безжалостной игре, не тем, что он соврал в своей первой книге. Это была смертельная печаль. И зверь не мог в нее поверить, не мог позволить себе остановиться. Хосок встал по другую сторону от могилы и заглянул в глаза мужчины, безмолвно разговаривая с ним. — Пришел попрощаться с нами, да? — подал голос Намджун, отрывая взгляд от могилы. Хосок коротко кивнул и снова посмотрел на небо, пытаясь понять, что же такого красивого в нем видел актер, что же так манило его туда и почему сам зверь не способен увидеть всю эту красоту. Намджун тоже поднял глаза вверх, вспоминая ту лежащую на полу куклу с самой красивой улыбкой на свете, ту куклу, чьи губы сказали ему: «Как же прекрасно то, что мы можем жить». Мужчина чувствовал печаль. На самом деле чувствовал это, потому что сейчас перед львом стоял вовсе не Ким Намджун, а маленький мальчик, мечтающий писать только правду. Мальчик, что попался на лжи. Ким Намджуну было наплевать на сломленную им же шлюху, на куртизанку, вывернутую наружу, но одинокий мальчик Джун, написавший свои первые строки, грустил и хотел кричать от осознания потери единственного человека, способного принять любую боль с улыбкой на лице. Хосок достал из пояса пистолет, что выкрал у охранника кофейни, и нацелился на лоб стоящего перед ним мальчика, заключенного в жестокое тело квинтэссенции грязи и душевного уродства. Ким Намджун улыбнулся и закрыл глаза, получая пулю в голову и падая на россыпь изумруда так, что его левая рука осталась покоиться на могильной плите. В другой части кладбища, в окружении шепота плакучих ив, Юнги задрожал всем телом, вслушиваясь в звуки выстрела и зная, что будет дальше. Джин закрыл ему уши руками и прижал к своей груди, зажмуривая глаза. Так и погиб Монстр. А Хосок, сделав свой последний вздох и в последний раз посмотрев на безразличное расколотое небо, приставил пистолет к своему виску и нажал на курок. Выстрел. Секунда. Как же страшно умирать. Как же страшно. Тело юноши рухнуло на землю и бледная тонкая рука коснулась правого уголка могильной плиты актера. Так и погиб Зверь. Так они и остались лежать там втроем: Намджун с улыбкой, Хосок со слезами, а Тэхен под землей с тихими-тихими, неслышными для людей словами: «Как же эта жизнь красива». И все они знали: о них обязательно забудут. Их история потеряется в веках, их история ничего не значит. Они никогда ничего не значили, их жизни — ничтожно маленькие песчинки, крупицы памяти. И никто из них не просил сохранить о себе память. Пусть они останутся тут, погребенные под разрушенным бессмысленным небом, потому как бы ни была уродлива смерть, жизнь стоит того, чтобы просыпаться утром.

***

На пустынной станции ранним утром было лишь два горящих сердца, держащихся друг за друга так крепко, как держатся падающие альпинисты за выступ. Воздух, окружающий их, все еще хранил в себе ночное трепетание ветра, ночные яркие краски и этот полусонный звездный шепот. Расколотое небо вновь зашили, исправили и починили, будто бы и не было ничего. Безразлично светились высотки, безразличным был сам этот город, напоминающий старого зверя. Сеул сомкнул свои очи, сомкнул уже давно — раскрывать не хотелось. А посему и этот пустынный вокзал был бездушен и одинок. Джин и Юнги стояли на станции, держась за руку и ожидая скорого поезда. Рядом с ними стояли два небольших чемодана и одна переноска для кота — все, что у них осталось. И они были счастливы. Вдалеке показались огни приближающегося поезда с сидящей в нем Пустотой. Юнги сильнее сжал чужую руку и тяжело вздохнул, чувствуя, как платформа под его ногами дрожит. Джин посмотрел в глаза юноши, улыбнулся и облегченно вздохнул. Они собираются уехать, вместе, навсегда. Они продали все, что у них было, чтобы поселиться в другом маленьком городе, чтобы встречать новые рассветы в месте, где нет смертельного запаха. Они оставляли за собой все свое одиночество и отчаяние, чтобы наслаждаться этой жизнью в их новеньком цветочном магазине с названием «Золото Кинабалу», в их новой жизни. — Пойдем? — спросил Джин, когда двери поезда открылись перед ними. — Пойдем, — ответил Юнги и направился вперед. Было сложно уходить и тянуть за собой неподъёмную память, но пока они вместе, пока их сердца бьются в унисон, они справятся со всем, что их ждет. Они будут счастливы снова и снова, они будут наслаждаться каждым днем во что бы то ни стало, потому что пока ты жив, у тебя всегда будет шанс начать все сначала.