Винноцветное море

Он вспомнил единственный отрывок из пусто значимой книги, жалея что потратил на нее время. Слова вспыхнули в голове, и пришлось заниматься распутыванием ерунды на что-то адекватное в напористых, не дающих спокойствия мыслях. «…И делали мерзости пред лицом Моим». — Золотце, — охрипший голос тараторил в плоскость телефона, удерживаемый плечом к уху. — Спасибо, что ты вспомнила обо мне третий раз за день. Влад стоял в прихожей, оглядывался на открытую дверь и ждал, и глядел на часы, опускал рукав, и снова немножечко ждал, оголял запястье. С прошедшими секундами сдерживаться от закатывания глаз и передать нескончаемое в последние дни недовольство, растущее с каждым посещением, было истерично трудно. — Нет, через месяц, — раздавались отрывки фраз непривычно по-иному. — Надеюсь на бронзу. Слава никогда не забудет закрыть окно в спальне на ночь, отмучившись с воспаленным горлом, и именно в этом была своеобразная полезность его невнимательности, что он и утверждал минутами ранее другу, пробираясь в рукава верхней одежды. Они вот-вот собирались уйти, как телефонный звонок прервал их намерение.  — Спасибо, мне бы твою уверенность. Да, конечно. Завтра, угу. Когда тебе удобно? Вечером? Отлично. «…И, увидев это». Увидев мерзости. Есть ли это мерзость? Застёжка никак не поддавалась пальцам и с десятой попытки. Звук, обрывающийся от молнии, когда она неправильно скользила вверх и застревала при быстром скачке вниз, доводил до внутреннего крика. Влад потёр виски. Подошёл ближе и помог застегнуть кожаную куртку до последней палочки так, чтобы спрятать от вечернего холода открытые шею и горло. Терпеливо проделывал это, пока увлеченный кем-то другим больной протестующе опускал молнию ниже и пытался откатить воротник, но вскоре сдался под напористым взглядом. Воспользовавшись приобретенным вниманием, Влад кивнул головой на дверь. — Ещё минутку, — прошептал Слава в ответ, переключаясь на прерванный диалог. — Ты большая молодец. Нет, увеличат до десяти часов шесть раз в неделю. А у тебя что нового? После озвучания этого вопроса никакой речи об одной минуте быть не могло, и они оба это понимали. Скучно. Нечем заняться, кроме как ждать. Рядом висело зеркало, отражающее в полный рост вынужденного смотрителя. Болтун отвлекся от потока слов. Улыбнулся, находя милым то, как — как его гость поправлял волосы, перед тем как провести по выбритым бокам пальцами и внимательно рассматривал отражение. — Извини, я не услышал. Что ты сказала? Влад не выдерживал звонки, тянувшиеся по пять минут минимум. Ничто иное, как нарушаемое третьим лишним, пусть и связанным паутиной телефонов, портило комфортное времяпровождение. И были ему они противны и тем, что доказывали одинаковое хорошее отношение русоволосой катастрофы ко всем, а не только к нему, как он считал, особенному, не стоящему на одном уровне с остальными. — Какое из слов ты не понимаешь? Постельный или режим? —  телефон ещё не был убран в карман, а ворчание подоспело. — Нужно же мне хоть иногда посещать университет как нормальный студент. — Нормальные студенты тоже прикладывают пакет льда к больной ноге, чтобы облегчить боль? — начал Влад, передавая в голосе возмущение, прикрытое сарказмом. Останавливаться он явно не собирался. — И сбивают температуру за пятнадцать минут до выхода? Перестань показывать мне язык каждый раз, когда не хочешь отвечать. Дурацкая привычка, замеченная за несколько дней. И вот как после такого продолжать серьезный разговор? — Я не выходил на улицу больше чем на тридцать минут уже неделю, понимаешь? — попытался объясниться парень. — Нет, не понимаю и не смогу, — пресёк Влад. — Ты невыносимый упрямец, — добавил он. «…Беззаконие Содомы». Из-за чего там она была наказана. Из-за мерзости? — Я уже это слышал, чудик, — костыли были вновь взяты в руки. «Дурацкая» привычка сочеталась и с полезной — проверять содержимое портфеля перед выходом. — Забыл чертежи на столе, — виновато процедил Слава. — Я схожу. Тонкие линии карандаша выстраивались на гладких толстых листах, умещенных в папках, большинство которых занимали личные отголоски возможных построек. Аккуратность и усердие. Влад не застал те моменты дня, когда спортсмен сбрасывает оковы тренировок, садится за стол с пачкой карандашей разной твердости, подтачивает их именно так, как нужно, раскладывает набор линеек, воображая, что изобразит. Фантазия не заканчивалась одним лишь изображением, но и цветом, раздумываниями о материалах и примерном времени возведения рисунка в реальности. Это занимало не один час, зато расслабляло и действовало приятней любимых построений в специальных программах ноутбука. — Почему архитектура? — Почему искусство? — последовал встречный вопрос под скрип закрывающегося лифта. Необъяснимо, от чего и пришлось молчать. — Ты уверен, что хочешь пойти? — придерживая для него дверь подъезда, решился в последний раз задать этот вопрос Влад. — Да. Его такси подъехало. Обратно пути нет. — Мы сегодня больше не увидимся? — спросил Слава, спускаясь по мелким ступеням. — Я не могу оставлять Эдгара надолго одного. — А меня? — Дождешься завтрашнего дня. Я могу написать тебе, когда ты освободишься? — Ты ещё спрашиваешь. Хоть десять тысяч сообщений — я отвечу на все. «Возгордился, надеялся на «мерзость» и, увидев это, Он отверг его. Отверг его. Отверг¹». Влад пожалел, что допустил их перепискам быть, обещал себе заняться чем-то полезным, например, избавиться от малого, творческого беспорядка, любоваться кошмарами Генри Фюссли², то есть никому не навязываться. Слава понимал, что сбитый режим дня представится трудностями позднее, а вот сбитый режим сна поблагодарит гадкими ощущениями завтрашним утром. Он написал первое сообщение по дороге домой и невольно улыбнулся, получив ответ за несколько секунд. Более не спускал телефон из рук до позднего вечера. Часы показывали, что прошло два часа, отведенных на сон, что положенные девять часов пропущены под мысленным подбором правильных слов. Глаза слипались, от чего руки часто роняли гаджет. Сонливость наваливалась всей силой. Спокойной ночи. И тебе, чудик. Этим вечером он пришел рано и только переступив порог, понял что чего-то не хватает. Звонкого предложения не снимать обувь, что было бы дурацким тоном при такой чистоте, не прозвучало, но отчётливое хриплое признание из кухни, негативно повлияло на Влада. — Да, дорогая, я тоже тебя люблю. Наверно, приятно слышать такие слова. Наверно, приятно слышать такое от него.