Винноцветное море

Чёрные глаза — жара, В море сонных звёзд скольженье, И у борта до утра Поцелуев отраженье.

      — Какие планы на завтра? Горло пересохло от перекрываемого проникновенным ощущением нежности и бесноватой радости. Игнорируя сознание, твердившее, что пора уже убрать свою руку, Влад поступил с точностью наоборот, не узнавая самого себя, дерзко, как думал он, мягко как подумал Слава, провёл пальцами по гладкой коже. Они взялись за руки так, будто договорились об этом заранее и держали друг друга крепко, будто это их последняя встреча. — И завтра, и послезавтра ничего кроме отдыха, — отстраненно от личных планов, не желая думать о себе в его присутствии, поделился Слава, тут же переходя на то, что интересовало больше всего остального. — Во сколько ты освобождаешься от школы? — Кто сказал, что я собираюсь пойти в школу в субботу? — Твоя совесть, возможно. Ты считаешь образование самым главным в жизни, и я бы хотел, чтобы твоё мнение оставалось неизменным. — Я понимаю, — Влад вытащил из зажатого кулака свободной руки зажигалку, разогретую тем, что он сильно сжимал ее несколько секунд назад, секунд слабости. — Если бы моё образование ограничивалось школой, я бы не знал всего, что знаю сейчас и был бы совсем другим человеком. Синий огонёк устремился ввысь с зажатием кнопки, и пропал, когда кнопка вернулась на прежний пьедестал. Раз, два. Вверх, вниз. Успокаивающие щелчки, завораживающий цвет пламени. — Ты волнуешься или хочешь курить? — обеспокоено поинтересовался Слава. Его боялся мысли, что он, так долго ждавший момента, когда маленький секрет будет раскрыт, когда наконец от его прикосновения перестанут отдергиваться, он тревожился, что совершил ошибку, что сделал что-то из ряда вон выходящего. — И то, и другое, — признался парень, продолжая баловаться с зажигалкой и изводить нервы сидящего рядом. — Жалко твои лёгкие. — Лучше бы пожалел меня, предупредив заранее, что ты курильщик, любитель одиночества и прогульщик. Чего я ещё о тебе не знаю? — Я давно говорил, и ты вряд ли помнишь, что я окончил… — Музыкальную школу. — снова доказал совершенство своей памяти Слава, озвучив очередной факт, озвученный при первых днях знакомства. — Да, дьявол и правда властен носить милый образ¹, и ты прекрасно этим пользуешься. — добавил он в шутку, и тут же, как по щелчку пальцев, отбросил дурачество. — Не думай обо мне, мой отец выкуривал дома по несколько пачек, я и мои лёгкие привыкли к этой вони.       Влад передумал вытаскивать сигареты, на пути к которым было несколько преград: поверх накинута куртка, следующее за курением головокружение (не запомниться же ему в такой вечер глупым и проблемным), понятие натянутости чужих отношений с родителями и нежелание напоминать о них, занятые руки, особенно правая, которая как назло начала потеть в неподходящий момент. Он улыбнулся, чувствуя на себе взгляд, и тихо спросил: — Как давно до тебя дошло, что лучше меня никого нет? — Тебе это знать необязательно. Его собеседник опешил, от чего-то смутился и решил, что озвучить откровенность следует в другое время. Он отвлекся на разглядывание темнеющей дали и силуэты высотных зданий, немногим отличающихся друг от друга, не имеющих ничего оригинального, скучных и серых. — Ни одного намёка за всё время, — осуждающе, повысив тон, выдернул его из мыслей Влад. — Любишь издеваться над людьми? — Я называл тебя чудиком. Намекал на то, что ты чудесный и дивный во всех положительных смыслах этих слов. Как ты мог не догадаться? — Думал, что ты хотел сказать этим, что я странный или чудаковатый. Неужели нельзя было выбрать нормальное однозначное слово? — Намёк есть намёк, — пожал плечами обвиняемый, ничуть не сожалея о вызванном возмущении. — Я не знал как ты отреагируешь на друга, который испытывает к тебе совсем не дружеские чувства. Они с минуту помолчали, чтобы опять начать говорить без остановки, чтобы вернуть обстановку уюта, возникающую каждый раз, когда они находились вместе, и исчезнувшую из-за недосказанности и неясности будущих отношений. — Какого это, — произнёс Влад, решив первым избавиться от тишины, — выходить из всей спортивной суеты после награждения и понимать, что ты был быстрее всех? — Первые минуты радость, а потом становится как-то всё равно. Ты понимаешь, что все твои соперники достойны стоять на твоём месте, понимаешь как никто другой, что им приходится терпеть на тренировках. С возрастом относишься к победе с меньшим восторгом, начинаешь требовать от себя большего. Ни одно из самых важных мероприятий не сравнится с Олимпиадой, а те остальные так, для поддержания разряда и подготовки. Правда в этот раз, у меня был шок — я не ожидал, что буду первым. — Скромничать пытаешься? — Нет. — С твоей ногой же всё в порядке? — Да, но… — пришлось подумать прежде чем раскрыть скрываемое второй раз за вечер. — В детстве была парочка серьёзных травм, и одна три года назад. Из-за них иногда бывают сюрпризы. Редкие, но бывают. Я ждал их и на время соревнований. — Что если ты не займёшь призовое место на Олимпиаде? Влад хотел узнать, что последует за крушением поставленной цели, потому что боялся, что в будущем это ждёт и его. Двигаться дальше после провала могут только отчаянные оптимисты, на тех, на кого был похож Слава после упорного ответа, что будет пробовать снова и снова, пока не получится. — Как прошли дни? Выходил с кем-нибудь из людей? — на последнее слово был сделан особый акцент. — Угу, в последнее время не могу договориться с подругой о встрече. — И не пытайся. Девочкам сейчас не до нас, — заверил русоволосый, шмыгнув покрасневшим носиком. — Пойдём по домам. И даже не вздумай начинать свои байки о том, что закалён. Им пришлось разжать руки. Ненадолго. Слава прошел немного вперёд и первым переступил высокие ступени. Он протянул ладонь, с улыбкой наблюдая за тем, как Влад колеблется и смотрит в его глаза, перед тем как взяться за неё. Старый разрисованный лифт не вызывал тех эмоций, что прежде. В пустующих улицах появилась своя очарованность, а пьяница, кричавший из угла что-то невнятное, вызывал сострадание. «Пью, ибо сугубо страдать хочу». Город, его улицы, люди стали роднее. — Я ничего от тебя не требую и не хочу на тебя давить. — полушепотом, не желая быть услышанным прохожими, выговорил Слава. — Для меня ты и я, — мы, если ты скажешь да, — он с огорчением остановился у нужного подъезда, — это не просто способ развлечься. Всё намного серьезнее, чем ты можешь представить. — Натяни обратно, — куртка вернулась на плечи хозяина. Влад ждал, упорно не сводя взгляда с человека, который обычными словами дёрнул все нити нервов и разогнал сердцебиение. — Надевай, — сказал он, подталкивая к действию и, дождавшись исполнения того, о чём попросил, улыбнулся, неохотно признаваясь самому себе, что ноги дрожат. — Думаешь, я не думал об этом? Мой ответ да, определенно да. Oui, ita, si. На каких языках тебе ещё сказать? Нам будет сложно, живя здесь. Ты знаешь об этом лучше меня. — Давай отвлечемся от этой поганой темы, пожалуйста. Слава нахмурился лишь на секунду и красивая улыбка вновь заиграла на лице: — Мне послышалось или ты сказал, что настолько без ума от меня, что согласен быть моим парнем, чудик? — Спокойной ночи, — только и успел бросить Влад, проскальзывая в неожиданно открывшуюся дверь его подъезда. Синие глаза — луна, Вальса белое молчанье, Ежедневная стена Неизбежного прощанья.

Он зашёл домой. Стянул верхнюю одежду и кое-как спихнул обувь. Достал открытую бутылку вина. «Обнимались». Влад наполнил половину бокала красной жидкостью. «Целовались». Бокал наполнился до краёв. «Влипли». После такого заключения один бокал показался каплей. Изменения возникли слишком неожиданно, чтобы обдумать их без глотка сладкого напитка. — После неудачи Деметрия Македонского, — рассказывал Слава Владу на следующий день после недолгих уговоров приехать к себе — люди решили, что должны отблагодарить Гелиоса за покровительство над островом. Он прохаживался по комнате, иногда поглядывая на распечатанные листы, поднося их близко к лицу, высматривая нужное словечко и снова убирая вниз, не путаясь в сказанном, хоть и думал и читал совершенно о другом: — Харес двенадцать лет строил скульптуру. Точно неизвестно, где именно стояла статуя — у входа в гавань, или внутри города, но через пятьдесят лет всё разрушило землетрясение. — Двенадцать лет, представь себе, сколько напрасных трудов, сколько потерянной жизни². Кстати, — Слава остановился и приподнял футболку, чтобы осмотреть свой рельефный пресс, — как ты думаешь, я похож на Диадумена³? — Диадумен крупнее тебя, — ответил Влад после того как, к его сожалению, футболка была снова опущена, и Слава принялся опять мерить комнату шагами. — Проверишь меня ещё раз? — Ты рассказал мне без запинок три раза. — Ладно, начну учить следующее. На столике по-прежнему главное место занимали фотографии, а рядом с ними потрёпанная папка. Чертежи, чертежи, чертежи. О содержимом не могло быть споров. — Я посмотрю? — не удержался Влад. — Если тебе интересно. Коринфский ордер. — объяснил Слава, погружая внимание в незнакомый текст. — Так баловство. Попытки начертить антаблементы, капители, базы колонн, пьедестал и колоннаду. А это ты, — пояснил он, заметив что Влад наткнулся на разноцветный альбомный лист. — Виктория рисует всех моих друзей. Зазвенел телефон и Слава принял входящий звонок. Вот что обязательно нужно разбить, чтобы никто не смел мешать им. Но это уже удалось. — Прости, мне нужно уехать. — Встретимся вечером? — Ты приглашаешь меня на свидание? — удивлённо уточнил Слава. Огорчение сменилось радостью. Они ведь ещё увидятся. Что может быть лучше? — Как ты догадался? Они встретились через полтора часа в центре города, теряясь в толпе людей. После объяснения цели отъезда новостями о новой программе тренировок, Влад по ошибке решил разузнать о распорядке дня, и нагоняя на себя и парня тоску, услышал неприятное. — Попытаюсь так же бегать по утрам, но на вечер точно не останется сил. Считая университет, по будням я буду освобождаться примерно в восемь. — В девять ты уже спишь, я буду только обузой. — Не говори глупостей, — пресёк его Слава, — хоть что-то приятное должно быть в этой жизни. Он смолк, затем снова начал говорить: — Когда мы проходим мимо церквей, мне кажется, что я самый счастливый грешник с самым прекрасным грехом и которого никогда не подпустят близко. — Если бы ад существовал, я был бы не против сгореть в нём из-за тебя. — Этот комплимент милый и жуткий одновременно, малыш. Первую неделю Слава держался, на вторую подхватил переутомление и начал затухать. Чтобы кое-как раскрасить затягивающую пучину нагрузок и учёбы, он и Влад договорились выделять из плотного графика час или два в случае удачи, и тратить их вместе в привычно светлой квартире каждый день. Вот только запланированные сеансы заканчивалась одинаково: уже через полчаса Влад и его плечо примеряли роль подушки для усыпающего, и часто приходилось задерживаться. Руки, обнимающие крепко с начала вечера, расслаблялись, и Владу ничего не мешало «выбраться», чтобы дать Славе лечь, хотя бы на диване, но разогнать чуткий сон, он не мог — считал подлостью. — Скажи мне честно, — попросил он одним вечером, — как ты себя чувствуешь? Измученный спортсмен лежал на диване, переменив место с плеча на острые коленки сидящего рядом Влада. Глаза сами закрывались от желания спать, от удовольствия, доставляемое длинными пальцами, перебирающими его успевшие вернуться к прежней длине волосы. Больше никаких коротких стрижек. — Я устал, ужасно устал, — отзывался голос, и Влад нежнее настолько, насколько это было возможно, продолжал поглаживать светлую голову. Недели через три Слава привык к увеличенной нагрузке. Повеселел и начал выглядеть как человек. Назначил второе свидание на целый день со словами: — Пошли все к чёрту, мы завтра проведём весь день вместе. Бодрость и активность преобразили когда-то, как будто давно, побелевшее лицо, и Влад, замечая долгожданные перемены, менялся в лучшую сторону сам. На то, чтобы собраться у него ушло много времени, и судя по огонькам в глазах Славы, не зря. — Приплыв сквозь бури сквозь пены клубы вампир бледнолицый мне губы впил в губы*. — Очень оригинальный способ выпросить поцелуй, — хмыкнул Влад, с удовольствиям вставая на носочки и слегка упираясь спиной в стенку подъезда, из которого ещё не удалось выйти, потянулся к губам парня.