Винноцветное море

«Но Руфь сказала: не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить». ветхий завет, книга руфь, глава первая.

 — И к чему привели твои двухдневные раздумывания обо мне? — Тем, что я сейчас с тобой, а не дома со всеми этими учебниками. — То есть, — Слава задержался, чтобы придержать дверь, — ты не отрицаешь то, что твоя умная головка была забита только мной? — Не считая другого множества вещей, — Влад прошёл вперёд, выходя из квартиры, и прижался спиной к стене, — включая и случайные, ни с чем не связанные мысли, то да, я когда-то не забывал и про тебя. Он предвидел его неловкость. Не нарушаемая пунктуальность или бьющая ключом энергия после долгой усидчивости не позволяла замедлить движение пальцев, не попадающих ключом в замок. Связка позвякивала, сообщала: новая попытка. Непопадание, поворот не в ту сторону, не поддаётся, не поворачивается, ещё два звона — заперто. — Ты слишком вредный для бывшего щекастика. Кнопка лифта загорелась красным светом, не забывающимся после его прибытия. Сигнальный огонек. За небольшим спуском увяжется новая обязанность. Нужно разойтись, чтобы снова копить минуты вдали друг от друга для встречи. — Не против, если я сделаю так? Влад почувствовал руку на своём плече. Нет, что-то Слава терпеть не мог делать быстро; проводить пальцами по бледной коже и расплываться в приятных ощущениях, разглядывать малейшие изменения в лице при разговоре и обнимать, пытаясь передать ураган, набирающий силу с прекращающимся ночью морганием глаз. Знание анатомии не усмиряло строптивых мыслей о чувствах, находящихся внутри, об их силе, о том, что им никогда оттуда не деться. Нынешнее объятие было крепким, постепенно, с каждым приближающемся к первому этажом ослабло и исчезло совсем. — Мне не нравилось, когда меня трогают и по-прежнему не нравится. — Что тебе нравится? — То, что ты исключение. Они шли вместе. Их плечи касались друг друга. Пальцы небрежно продолжали молчаливую игру в дразнящие захватывания и терзающие отпускания. Мимо соседей, мимо детей на площадке, мимо стоящих машин, мимо всех и всего, не замечая по ненадобности, что происходит вокруг. — Тебе разве не на другую остановку? Влад, подпитанный эгоизмом, сомневался в необходимости вопроса и смутился подобной реакции. Переминаясь с ноги на ногу, он не решался высказать наплывшую идею о возможном свидании, и так и не успел озвучить её. — Надо же, — удивился самому себе парень, останавливаясь. — Знаю все улицы вдоль и поперёк и не заметил. С тобой всё забывается. Не думая о том, что стоит осмотреться в поиске людей, которые могут стать нежелательными свидетелями, Слава запечатлел поцелуй на лбу: — Напиши мне, как доберёшься до дома, ладно? Увидимся через четыре дня. — Четыре дня? — громче обычно повторил Влад. Когда Злата вышла из подъезда, она улыбалась. Улыбалась зелёным растрёпанным косичкам, выбивающихся из шапки, улыбалась и персиковому оттенку длинного пальто, и бледно розовому цвету губ. Дулчата. Остающаяся на язычке пленящая сласть. Девушки решили подождать друзей. Быть может, по пути. Они не вспомнили бы о них не заметь случайно их вдали. — Кто-нибудь из вас объяснит, что между вами двумя происходит? — тут даже повис в воздухе вопрос. — Я опять забыл сказать. Уезжаю по неотложным делам на пару дней. Мне нужно идти, — обратился Слава к подругам, — а вот тебе, милый, не выкрутиться.

***

Удивительная способность появляться и исчезать в неподходящие моменты, та резкая смена настроения от безразличности к ликованию, когда тянущиеся медленно дни отдавали желанное, отдавали его из лап разлуки, докучала. Ждать, чтобы затем одариться эйфорией при взгляде на человека, которого не получалось разглядывать и оставлять на его коже не остающиеся следы своих пальцев и понимать, что вот, время проиграло, это стоило установленной цены грусти. Они вновь вместе. Влад признался в том, что скучает, признался в том, что понимает, что просьба похожа на детский каприз. Приехать к нему домой при возвращении. Наверстать упущенное. Слава постучался в дверь, которая почти сразу отворилась. Всего час или два, он с трудом помнил, прибыл его поезд. Голова болела от долгого шума, ноги пошатывались и в ушах чеканил шум отбивания по рельсам колёс. — Мне послышалось или это лай собаки? — Это Эдгар развлекается тем, что подражает услышанным звукам. Проклятые с древности слова, складываемые в гущу языков, не передавали с точностью яркость чувств. Как объяснить то, что внутри таится? Закрыть дверь, гостеприимно развести руки, и вот. Они обнялись. Влад онемел от получившегося кольца, от того как крепко и нерушимо прижимались друг к другу их тела. Холодные губы подарили три поцелуя на шее перед тем как холодный носик уткнулся в неё, согреваясь. С трудом разойдясь от созданного замка, Слава отвёл взгляд, запустил пальцы в волосы, напрочь избавляясь от пользы расчёски. — Что будешь делать дома? — Мы втроём собираемся поехать в замок Пелеш, — хозяин распахнул шторы в комнате. Слабый свет залил комнату, открывая вид на город. Влад присел на подоконник, согнув ноги в коленях. — Эх, модерн. — вздохнул Слава, присаживаясь на свободную часть. — Не понимаю, как кто-то, кроме тебя, может находится с твоим чудовищем. — Он не чудовище для членов моей маленькой семьи. — разъяснение не вызывало доверия. — Мне нужно спросить тебя о твоей поездке, а не рассказывать о планах на свою. — Ты уже знаешь всё из наших звонков. Давай, выкладывай, я сгораю от любопытства. — Мы с мамой и Эдгаром ездим на машине по всей стране и ищем места, понимаешь, в которых есть что-то трогающее и прекрасное, о которых обязательно нужно сохранить память. Поиски иногда занимали целые дни, но когда они заканчиваются становится грустно. Эдгара мы отпускаем полетать по бескрайней местности, мама начинает фотографировать, и мне ничего не остаётся делать как помогать ей в съёмке, в чём я совершенно не разбираюсь. — Те фотографии, которые ты привез, — начал Слава, — это ваша работа? — Моей мамы, если быть точным. — Обалденно. — А что ты будешь делать, если поедешь домой? — с опаской поинтересовался Влад. — Ничего. Я больше не поеду домой. Выразительный взгляд перешёл с силуэтов далёких зданий на бледное лицо, выдающее недосыпание, и не собирался перескакивать на что-то иное, заставляя проступить багровой краски на щеках. — Что-то не так? — Да нет. — Терпеть не могу эту фразу. Это значит «нет» или это значит «да»? — О великий могучий русский язык, — улыбнулся Слава. — Знаешь, я много думал о тебе всё это время. Мы пересмотрели вместе столько фильмов, и ни в одном из них не было печального конца. — Не люблю грусть. — Как же ты ходил на литературу? — Не знаю, — плечи философски пожались.— Ради Некрасова и Чехова. — Прошло столько лет, а мы ещё не узнали: кому же хорошо жить? Ни на Руси, ни в России, некому жить, чтоб не задаться этим вопросом. — Там хорошо, где нас нет. — Слава взял ладони Влада в свои, прожёг взглядом. — А мне хорошо с тобой.

***

Утро начиналось у школьников не плохо, что служило отличным поводом учителям испоганить и без того трудно даваемое хорошее настроение. «Всё, что нужно подросткам в наше время — интернет». Плохое запоминается легче. Плохие слова впадают в воспоминания и выскальзывают в неподходящий момент. — Мне сказали, что ты чем-то там занимаешься, — прошептал Влад девушке сидящей с ним за одной партой. Преподаватели считали обучаемых ленивыми инфантами. Язык не повернётся назвать так полных жизни, юных, озорных девчонок и мальчишек, девушек и парней с амбициозными мечтами и представлениях о грядущих годах, запечатанных вместе в одном помещении, что ничуть не осквернило отношения к окружающему, к друг другу даже после разрушения грубыми словами и отсутствием возможностей к осуществлению того, что подталкивает к новым надеждам. — Волонтёрством, — так же тихо ответила она. «Думаете, что попали сюда, так значит умные?» Школы, называемые лучшими, не гарантируют, что они являются обыкновенными гадюшниками. — А в свободное от этого время? Скоротечность урока обуславливается отведёнными сорока пятью минутами, часто тратимых вещами отдалёнными от обучения в целом, что ставило под сомнение главную цель школы, собравшей толпы людей с абсолютно разным образом жизни и интересам и проводящую усердную работу над тем, чтобы дать им одинаковые знания. — Изучаю дипломатию. «Детей называют нашим будущим. Я смотрю на вас и молюсь, чтобы не дожить до дня, когда вы начнёте сменять наше поколение». Влад резко захлопнул учебник. Его эта лекция о поганости ровесников, затянувшаяся на двадцать минут, окончательно достала и вывела из себя. — Да, вы правы. Наставники, такие как Георгиевский, Платон, Гипатия, Жуковский, Крупская дали своим ученикам то, что привело их к всемирной славе, о которой помнят через века, — он встал, собирая вещи с парты в портфель под взгляд двадцать восьми человек. — Вы правы. У нас нет будущего с такими учителями как вы. Покинул класс. Вышел на улицу, сразу потянулся за сигаретой и зажигалкой. «Уважайте детей, они ведь люди и тоже достойны уважения». Выкурил две, измученно присел на скамейки пустой остановки. Телефон зазвонил. — Хочешь раскрою тебе маленький — маленький секрет? Сегодня мне не нужно никуда идти. — Отлично, — ухмыльнулся Влад, — что собираешься делать? Забить весь день делами и фитнес залом? — Нет, сидеть дома и ждать, пока ты придёшь ко мне. — Очень зря. Я не хочу портить своим настроением твой день. — Может я хочу, чтобы именно ты его испортил. — серьёзно ответил звонкий голос. — Посидим дома и помолчим вместе. — Это предлагаешь мне ты или я сплю? От заманчивого предложения отказываться умеют немногие, и в узкие круги тех, кто умеет, Влад не входил. Горячий кофе с молоком, приготовленный для него парнем, вредная еда, съеденная вместе, накинутый плед, как они легли вместе и приглушённый звук телевизора, чтобы слышать друг друга, отгоняли грусть, но внезапно она стала сильней. Слава понял по прижимающейся к его животу голове, что именно сегодня Влад по-настоящему не в духе. — Что с нами будет, если кто-нибудь узнает? Пробежала леденящая тело дрожь. Неожиданный вопрос, несущий страх и тяжёлые мысли. — Всё будет хорошо. — Ты сам хоть в это веришь? — Да, — солгал впервые парень, который не умеет врать.  — Тебя погонят из сборной, и плевали все на твои достижения. Твои родители. Как думаешь, что они скажут? — Ты неисправимый пессимист. — Нет, мы просто не герои тех сказок, где в конце все живут долго и счастливо. — с трудом признал Влад. — Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось из-за меня. — В чем моя вина? В том, что я умею чувствовать? — Я скоро уеду, ты останешься здесь, и всё будет так, как должно было быть. Слова добрались до ушей сразу, но вложенный в них посыл никак не укладывался в голове. — Ты сейчас предлагаешь нам расстаться? — Это единственный выход. — Расстанемся, значит проиграем. За победы надо бороться, и если надо бороться за нас, то я это сделаю. — Для чего? Ничто не вечно. Мы не уверены, что не возненавидим друг друга уже завтра. Видеться один или два, если повезёт три раза в год, и то с большим трудом. Замечательная жизнь. — Что бы ты не решил, — нежным шёпотом дрожащих губ с трудом выговорил Слава, — в любом случае я поддержу тебя. — И от этого только хуже. Нам не стоило всё начинать. — Ты жалеешь о чём-то? — О нас? Нет, ни капли. Они замолчали, не находя слов и желания продолжать мерзкий для их влюбленности разговор. — Ты спрашивал о причине моего отъезда и плохих отношениях с родителями, — раздалось в опустевшей от их молчания комнате. — Думаешь, мне запретят видеться с Викторией, разлучат её без объяснений с единственным братом после нашего детства, когда мы практически были оставлены друг на друга? Абсурдно звучит. — сердце замерло в ожидании услышать хоть что-то хорошее. — Они уже объяснили. Сказали ей, что я болен. Болен заразно и будет безопаснее держаться подальше, не разговаривать, забыть. В шесть лет можно на всю жизнь внушить, что Земля плоская, любую глупость, и на это надеялись отец и мать. Вот только ничего у них не получилось. Я не знаю, что она сделала, но у нас с ней есть семь дней в году и видеозвонки. Точнее, так должно быть, но изредка я приезжаю, и мы встречаемся тайно. В чём мне помогает Злата. Она врёт моим родителям, что хочет погулять с Викторией и их, конечно же отпускают. Малышка всё ещё думает, что я болею чем-то опасным, и понимаешь, ей всё равно. Я не хочу, чтобы сложилось мнение, что мои родители ужасные. У меня было хорошее детство, я никогда ни в чём не нуждался только потому, что они работали с утра до ночи. Я боготворил их какой-то период жизни, ждал как чуда обычных слов о том, что мной гордятся, нагружал себя втройне на тренировках и уроках. Потом с возрастом понял, что всё напрасно. Мне же просто хотелось, чтобы обо мне вспоминали не только, когда нужно похвастаться перед друзьями или отругать за какую-то мелочь. Я во всём обвиняю только себя. Когда я получил мастера спорта России мне было шестнадцать, я дождался того, что меня заметили. Через два года новый статус и все были так рады за меня. Я подкупился. Мы с родителями стали очень близки, и тогда я решился. Поделиться самым сокровенным с самыми родными людьми. В тот день отец задерживался, Виктория спала и мы с мамой смотрели ночной выпуск новостей, которые с того самого дня я не могу смотреть. Я признался ей. Признался, что хоть девушки и прекрасны, меня они привлекают в дружеской роли, не больше. Она сначала не понимала, или делала вид, что не понимает. Я сказал прямо, что мне нравятся парни. Ожидал поддержки, каких-то вопросов, да чего угодно только не её слёз. Мама умоляла сказать, что это неудачная шутка, а потом молиться, чтобы «Бог простил грех и исправил». Когда отец пришёл был ужасный скандал, в центре которого я, сын, который послан в наказание. Пока они решали, что делать со мной, сможет ли армия выбить из меня всю дурь, я мечтал, что всё происходящее моя фантазия. Надеялся, что моя сестра не проснётся от криков. Не проснётся от звук хлопающей двери, когда я уходил из дома, из которого меня выгнали как что-то ненужное. Честно, я не знаю, что было бы со мной, если не Злата. Она предупредила, что убьёт меня, поедь я ночевать на вокзал или в хостел, а не к ней. Мы жили с ней последние две недели учебного года и за это время я получил поддержки больше, чем за восемнадцать лет. И нагоняи за нормальный отдых. За разряд мне полагалась квартира и высокая стипендия, за счёт чего я теперь живу и тренируюсь здесь. Послышались тихие всхлипывания. Слава готов был сойти с ума при виде слёз из любимых глаз. — Ты что? Плачешь из-за меня?

Как молния сверкает раньше грома, Так сострадание предшествует любви.