Винноцветное море

Под ношей ноги шагали шатко — ты знаешь, я же ладно сложен — и всё же тащусь сердечным придатком, плеч подгибая косую сажень. 1922.

       Слава помнил последний день перед вылетом, намеченный в загадочный, отстроенный на семи холмах, как когда-то обсуждаемый подолгу Рим, город. Искусство, заполнившие золотой нитью умы во время свидания, всплывало в голове, не справляясь с задачей улучшить состояние.       Разбитый, потерянный в кардинальных изменениях жизни, пациент сжимал руки в кулаки до боли, сминая белую простынь. Собранные в хвостик волосы, оранжевая толстовка на пару размеров больше необходимого, мягкая тоска в глазах от предстоящей недельной разлуки, разбавленная радостью встречи, произвели неожиданный эффект. Неудачные попытки двинуть языком, стукнуть им об зубы — выдавить из горла звук, пока запоздавшие слова не вырвались наружу. Влад тихо смеялся, прятал лицо в ладонях от комплиментов, неподдельных и уверенных, и злился на себя, что не может говорить с такой же открытостью как его обаятель.       Неприязнь к больницам наведывалась с детства, когда друзья лечились от простуды с помощью сладкого чая, долгого сна под одеялом и тщательным присмотром родителей, и укоренилась в глубь, когда малейшие сдвиги температуры тела приводила к грубым страшным людям — врачам, запугивающем ребёнка с отличной фантазией до тошноты. Белые кабинеты и запах спирта — Слава не хотел и ступать шаг, но родители, тренировки, школа — всё давило на плечи. Он щурил глаза, когда ему делали укол, быстро исполнял все команды при осмотре, расталкивал таблетки в ложке и только после этого запивал её стаканом воды. Мальчик вырос. Сам подставлял руку для капельницы, думая, что ускорит день, когда покинет мерзкую одиночную палату, когда отвратительная нога не будет нуждаться в перевязке.       Внимание обратилось на первую картину, что привело к толканию плечом и взгляду чёрных глаз с невинной ревностью. Их пальцы заключились в крепкий замок — жест обоюдного извинения, и не разъединились по пришествию в зал остальных людей. «Ты — моё васильковое слово». И Влад улыбался, тая что не до конца понял смысла фразы, и ни капли не сомневался, что в ней заключено что-то хорошее, вложенное со всеми чувствами и душой, потому что никогда не слышал плохого от Славы. Жизнь, полная спорта, не ограничивалась положительными сторонами, храня за занавесой побед, встреч с новыми людьми, поездками в соседние города и далёкие страны, иную темноту, отличной от той, в которой приходилось просыпаться из-за судорог. Неизменный проложенный маршрут от спортивного зала до дома или учебного заведения длинной в двенадцать лет разрушился.       Залитый город солнцем будет встречать весной. После выставки, наполненной резкими линиями, цветами, безумными сюжетами, запертых внутри холста, они направились в парк, в то самое место, где началось их знакомство. Под влиянием отличного настроения, отсутствия людей и чувства свободы, парни громко, помогая разъяснениям руками, вместе планировали первую совместную весну, рассчитывая заполнить её чередой свиданий и долгим прогулкам по городу, неважно пеших или велосипедных. Архитектура. Застывшая музыка. Их разговор свернул в новое русло, под которым Слава впервые раскрыл свои пристрастия в науке построек, которую любил не меньше остального. Он рассказывал о древнерусских городах и как остроумно они вписывались в природный ландшафт, о том, за что ему нравится ар — деко и концепция «города — сады» после прочтения поразившей его книги Говарда. Влад не отрываясь смотрел на лицо, в котором, словно в зеркале, отражались эмоции и сказанное, и мечтал, что заката не будет и день никогда не закончится. Думая, что навеял скуку на парня, Слава замолчал, пощекотал его подбородок, пальцами едва дотрагиваясь до нежной кожи. Последовал согревающий смех, ладонь потянулась к губам. — Почему ты прикрываешься, если не секрет? — Мои выпирающие клыки. Мои ужасные выпирающие клыки. Влад замер от последующей попытки исправить очевидный, как он считал, недостаток одним единственным «ты прекрасен», и то, как это было сказано перед крепким объятием одной рукой и сбивчивым поцелуям, оставленных на висках, нагнетало до полного поражения — он не мог не поверить в это.       Диагноз, выдвинутый врачом, не был пугающим. Не был, если не запущенность и игнорирование возникающих за последние месяцы симптомов, избавление таблетками от высокой температуры, болей и отёков. Некогда наведываться в больницы, некогда ожидать своей очереди. Уровню олимпийской сборной необходимо соответствовать, а здоровье дотерпится до завтра, или до послезавтра, или до годика, к коему времени восстановится самостоятельно. В этот раз не получилось. Заявление, что операция нужна немедленно вызвало раздражение, которое хирург пресёк, объяснив важность её для жизни.       Наступил поздний вечер, напоминающий подступающей темнотой, что пора уходить и готовиться к беспокойному сну, прерывающимся резкими пробуждениями, или же к далёким грёзам, показывающих выдуманную идеальную жизнь. Они прошли по дороге, вызубренной настолько, что без труда добрались бы и с закрытыми глазами. Влад не возражал тому, что его проводят до самой двери, с показной неохотой зашёл домой. Никто не помешает, никто не потревожит, им нечего бояться. Прощанием обязан послужить поцелуй с перерывами для захвата лёгкими глотка воздуха, что осознал Слава, когда его притянули за ткань кофты внутрь. Влад горел желанием взмолить его остаться, тем самым не отпустить возвращаться по освещаемой фонарями и блеклым лунным светом ночи, попросить разделить кровать и выслушать, что с прошлого раза всё чудится запах его тела и духов в комнате, склонить слух к рассказу о том, как в память въелись смятая простынь и положенная им немного в бок подушка и невидимый отпечаток русых волос. Так и не смог. Не хотел тревожить. Через пять часов придётся отъезжать в аэропорт, да и не привыкшим к издаваемым по ночам звукам ворона, не удастся выспаться. Слава любил движение во всём, что чувствовалось тем, как он прикрыл тихо дверь и немедля коснулся лица, проводя по контуру губ пальцами, поддразнивая и завлекая к тому, что Влад от нетерпения сам потянулся к нему. Фруктовый вкус языка сопроводил взрыв, щекотку в животе и затуманенность головы, невысказанные мысли, что пора прекращать доводить до помешательства, не нужно усиливать пугающую привязанность, но Слава продолжал, неторопливо спустился до спины, до чуткого поглаживания и легохонько прижал к своему телу, удивляя и удивляясь, что расстояние между ними исчезло вовсе. Влад осмелел и решился на напор, продуманный как-то давно. Увлекшись, он стал целовать неприкрытую шею, добрался до адамова яблочка. Его руки прокладывали дорогу вниз под короткие вздохи Славы, добрались до живота и накачанных кубиков пресса, шмыгнули под одежду, увлекаясь щупаньем мышц. Всего хорошего понемногу. Их нега окончилась обычными словами прощания.       Злата знала лучшего друга тщательнее всех остальных, стократно наизусть, чему завидовали его родители, что ценили в их отношениях остальные. Неудивительно, что она была первой, кто пришёл навестить его после операции, кому он не боялся показаться в грустном виде, была первой и последней, той, кто не мучал ложными надеждами о реабилитации и возвращении в спорт. Допытав у врача историю болезни, номер палаты и общее состояние больного, девушка послала куда подальше зачёт, на который должна была явиться, и провела время рядом с кроватью Славы, держа его за руку и боясь предположить, о чём он думает, тупясь в потолок безжизненными глазами. Она понимала, что на ней лежит трудная задача сообщить о произошедшем Владу, и написала ему, начав диалог с отдалённых от главной тем, что вызвало одни лишь подозрения.

***

— Медсестра сказала, что ты не хочешь никого видеть. Глаза, частички морской глади и вестники летнего неба, потускнели от лопнувших капилляров и кругов под ними, выдающих одно из начатых насилий над собой — отказа от сна. — Ты должен быть в Румынии, — грубый тон намекал на скорейший уход и остался проигнорированным. — Должен. Но вернулся к тебе. С днями становилось тяжелее терпеть нагнетающую обстановку белых стен, не говоря уже о временной перемене в Славе, которая только ухудшилась после приезда родителей и визите тренера. Мягко говоря, он был невыносим настолько, что собственное терпение поражало Влада. Его парень молчал на элементарные вопросы, отказывал любым посещениям, оставляя эту привилегию двум людям, не соглашался есть, доводя окружающих до жуткого беспокойства, рвал листы и ломал карандаши, принесённые для него, чтобы скрасить одиночество и отвлечь выполнением чертежей. Их отношения достигли накала. Они могли доходить до сложностей и словесных перепалок, и невозможно было объяснить, поругались они или нет. Влад позволял себе вспылить, сказать, что его всё это достало, что нужно двигаться вперёд, а не впадать в роль капризного ребёнка и считать, что жизнь закончена. Одним вечером, когда он и Злата вместе уходили из больницы, она пообещала ему, обнимая, что совсем скоро всё станет прежним. «Мы с ним один раз уже это проходили. Просто доверься мне». И была абсолютно права. — Я больше не смогу быстро бегать. Столько лет, столько сил, и всё, совершенно всё, потрачено впустую, — поделился Слава на следующий день. — Я отдал себя спорту, подстраивался под него, и вот что из этого вышло. — Подумай о плюсах, — с сочувственной улыбкой произнёс Влад. — Больше никаких мешковатых спортивных костюмах, портящих твою фигуру, и куча свободного времени. — Осталось два месяца до твоего отъезда, и с этим труднее всего смириться. Принять поражение без участия в Олимпиаде почти получилось, да и от лёгкой атлетики можно отвыкнуть. Меня ждет обычная жизнь, обычного человека. Вместе с тобой исчезнет любая радость, если такая будет в этой дерьмовой жизни. Влад коснулся его руки, вздрагивая от холода кожи, и сжал её сильней в своей: — Когда я переезжал сюда, я спросил у мамы, почему после смерти отца она не захотела найти кого-то другого. Она ответила, что до сих пор любит его. Тогда я решил, что это глупая шутка. Не забыть человека за семнадцать лет, пересматривать годами одни и те же фотографии — пустая трата времени, — он замолчал, набираясь силами, чтобы продолжить. — Теперь я понимаю её. Благодаря тебе. Я не хочу здесь оставаться, но хочу быть с тобой. Чем ближе дата перелёта, тем сильнее я понимаю, что не смогу оставить тебя. — Влад не был уверен, что его слушают, боялся поднять взгляд вверх. — Я опускаюсь до таких банальностей. Te iubesc. Te iubesc. Te iubesc. Парень не сразу понял, что самые главные слова в своей жизни произнёс на родном языке. Осознание ошибки вынудило его к переводу, и избавило от страха запнуться, к более нежному, чем в первый раз чёткому произношению: — Я люблю тебя. Наверно, ему стоило дождаться ответной реакции, возможно и ответного признания, чтобы избавить их обоих от неловкости созданной обстановки. К сожалению, Влад не нашёл лучшего решения и выбежал из палаты, произнося неразборчивое «до завтра».

***

— Привет, малыш, я очень долго тебя ждал. Слава с аппетитом жевал дольку зелёного яблока, сидя на кровати, скрестив ноги. Утро началось с того, что он беспрерывно наблюдал за дверью, не в окно, что бывало с ним все эти дни, и расстраивался, когда заходили не те люди, не те, кого жаждали увидеть его вновь посветлевшие глаза. В обеденное время он поднялся, и придерживаясь руками, смог самостоятельно опереться на больную ногу, сделать шаг, который вызвал настолько сильную боль, что выступили слёзы, но и они не в силах испортить отличное настроение. — Нам нужно поговорить. И так, — Слава пригладил отчесанные назад волосы освободившейся ладошкой, шутливо злясь на то, что после душа их объем всегда портил его внешний вид, — я почти помирился с родителями, потом зашёл разговор о внуках, невесте, думаю всё потому, что со мной была Золотце, а нас с ней много лет хотят свести. В итоге я сказал, что у меня есть очаровательный молодой человек. И будь так добр, иди ко мне ближе, я ужасно соскучился. Влад поначалу не верил своим глазам, успел потереть их, снова осмотреть и заметить явные изменения с их вчерашней беседы, затем и уши подверглись сомнениям способности правильно слышать. Исчезла грубость и равнодушие, с которым Слава всего пару дней назад разрывал попытки обняться. Влад поднялся со стула и исполнил просьбу, уткнувшись головой в его грудь. — Лечащий врач порекомендовал мне отправиться за границу. Год, два, и есть вероятность, что я смогу вернуться к тренировкам без дальнейших последствий. — Это чудесно, — нежась от прикосновения, храня в сердце безумное желание насладиться им вдоволь и сохранить в памяти, растекшийся по венам огонь, проговорил Влад. — Англия. Я остановил свой выбор на ней, так как один из университетов, который заинтересовал меня программой, находится именно там. Мои родители не против такого исхода событий. Надеются, что я скоро поправлюсь и исправлюсь, перестану разочаровывать их и бла, бла, бла. — Но год пройдёт быстро, и тебе придётся вернуться и продолжить стремиться к олимпийскому золоту. — Да, мне придётся. — не возразил Слава, начиная поглаживать чёрные волосы. — Но кто сказал, что я собираюсь? Мне неожиданно сообщат, что спорт противопоказан категорично. Тогда все точно про меня забудут. — Ты понимаешь, что из-за тебя я сейчас чувствую себя так, будто я самый счастливый человек на свете? Слава широко улыбнулся до приятной натянутости в уголках губ и не находил, что ответить из-за поступившей паники тех самых чувств, что овладели Владом. Обстоятельства складывались таким образом, что они вдвоём смогут жить в стране, где никто их не знает, никто не осудит их чувства, и остаётся ожидать того дня, когда они вместе перешагнут порог нового дома, в котором ничто не смржет потревожить. — Я отложу переезд с лета на осень. Ты хотел увидеть Румынию? Увидишь. Лето мы проведём у меня, начнём твоё лечение, за которым, ты не сомневайся, я лично буду следить. Свободное время отведём на подготовку к экзаменам, месяца два и ты дотянешь свой уровень до того, что начнёшь говорить обо всём подряд без затруднений, — воодушевленно поделился планами Влад, пока очевидная правда не подшатала триумф. — Выходит, ты жертвуешь всем ради нас, а я… — Станешь лучшим искусствоведом за всю историю искусства. — Не пытайся притвориться, что травма тебя не расстроила. — Послушай, милый, — Слава освободил из своих рук худое тело, давая глазам слиться в едином взгляде. — Какой мне смысл от звания чемпиона, если его не с кем будет разделить? — Не ты ли говорил, что рождён бегать? Не отрицай, что любишь то, чем занимаешься с детства. — Тебя я люблю больше, глупыш. — Ты что? — ошарашенно переспросил Влад, вскакивая на пол. Он начал расшагивать по палате кругами, несколько раз ущипнув кожу запястья, он убедился, что происходящее не сон, но и не думал останавливаться. — Люблю тебя, — повторил Слава, посмеиваясь. — Люблю тебя как сумасшедший, и постоянно пытался донести это до твоей головки, которая напрочь отбивалась от всех моих намёков. Он сжалился над волнением, явно охватившим не только мысли, но и тело, ведь ещё вчера был на месте своего парня и предположительно понимал, что сейчас творится с ним. — Как думаешь, мне стоит набить татуировку? Виктория сделает эскиз, который будет простой и от этого замечательно выглядеть. Влад остановился и недоверчиво посмотрел на него, поражённый, что такая безрассудная мысль посетила мальчика, не дающего перейти на красный даже когда машин не видно за километр, мальчика, который никогда не пробовал ни одного алкогольного напитка, а сигареты и вовсе считал худшими врагами, приученными людьми. Ему внушали размытые понятия правильности, промывали мозги, и неужели он наконец смог от них избавиться? — Ты уколы с трудом выносишь. — Хочу что-нибудь, что всегда будет напоминать мне о тебе. — Я сам могу напоминать о себе, — Влад вернулся на своё прежнее место, вдыхая запах душистого мыла на шее. — Вот, например, — начал он, — послезавтра твой день выписки, и ни тебе, ни твоей чувствительной коже не удастся от меня отделаться. — Звучит как угроза, но мне нравится.