(As) If It's Your Last

Джису записалась в добровольцы последней; по правде говоря, остальные девочки уже думали, что она найдёт способ остаться дома, несмотря на их обещание, данное друг другу. Все знали, какой ленивой она была и какой хитрой становилась, когда ей нужно было оправдать свою лень. Она до последнего утверждала, что она пацифистка, и что слишком нездорова, и что два её старших брата уже сражаются на северо-западном фронте, и это автоматически освобождает её от службы. Но она удивила подруг, поздним дождливым вечером вернувшись в барак и помахав белоснежной бумажкой с бледно-синим штампом призывного пункта. Чеён захлопала в ладоши, Лиса крепко обняла её, оторвала от пола и закружила, пока Джису не начала кричать и обрушать на неё весь запас грязных словечек, который она накопила за время жизни на Освобождённых территориях. Лиса поставила её на место и сделала вид, что отряхивает пыль с её плеч — Джису отвесила ей затрещину. Дженни наблюдала за этим из угла просторной комнаты, где стоял стол, слишком длинный для четверых. Раньше их было больше, куда больше, но кого-то забрали, кто-то ушёл сам… Кто-то же распрощался с жизнью прямо здесь, решив не тянуть время до того момента, как окажется на фронте. Дженни сама помогала снять двоих с широкой потолочной балки. — До чего крепкий ремень, — восхитился один из охранников, когда они срезали тело, провисевшее в бараке всю ночь. — В триста втором одна попыталась, так её ремень сразу лопнул, хоть и худышка. Дженни же подумала, как это Юнхва сумела забраться так высоко с её ростом, а ещё провернуть всё настолько тихо, что никто из девочек не проснулся. На следующий день их всех освободили от обязательных работ, и ещё выдали по доброму куску колотого сахара. Свою порцию Дженни припрятала, хотя Лиса и пыталась сначала выбить её силой, а потом выменять на платочек, который она отобрала у младших девочек из триста первого. Дженни только посмеялась и пригрозила, что нажалуется Чеён, и та снова заставит Лису ходить на воскресные службы в Объединённой церкви. Страшнее пытки для Лисы не существовало, и она сразу отстала, а Дженни сохранила свой кусок для особого случая. Отделавшись от объятий, Джису подошла к Дженни и присела за стол напротив неё. Дженни скользнула по ней взглядом — нарочито равнодушным, но на самом деле жадным, ненасытным. Она с трудом подавила желание поправить беспорядочно торчавшие в разные стороны волосы Джису, которая никогда не заботилась о своём внешнем виде. Дженни это раздражало, так же как раздражала ямочка над её верхней губой, которую хотелось гладить и целовать. — Ну вот, — проговорила Джису и грустно улыбнулась. От неё пахло рисовым вином: обычно она никогда не пила собственный товар, ибо слишком многим рисковала, чтобы выменять ингредиенты у людей за оградой, а потом произвести чистый и приятный на вкус алкоголь, который выгодно отличался от всего того, что гнали в бараках. Но сегодняшний день, по всей видимости, стал исключением. — Ким Джису — настоящая патриотка и отважная девушка. Ты гордишься мной, Дженни? Дженни не гордилась, но хотела дать ей пощёчину и заставить взять обратно дурацкие слова. Джису всегда много болтала — поэтому Дженни и обратила на неё внимание. После того, как она это сделала, обратного пути уже не было: Ким Джису очаровывала людей раз и навсегда. — Не понимаю, зачем ты так долго с этим тянула, если всё равно планировала записаться, — хрипло проговорила Дженни. Джису забарабанила длинными пальцами по тёмной, покрытой тонкой плёнкой несмываемого жира поверхности стола. Зачем записалась, идиотка? Как же я теперь буду теперь есть и спать там, где каждый день проливается кровь тысяч людей, зная, что ты не в безопасности нашего сырого барака? — А куда спешить? — наконец проговорила она. — Война-то нескоро кончится. Дженни вспыхнула. — Она до сих пор тянется из-за таких, как ты, — заявила она. Джису в ответ лишь усмехнулась. — Уезжать будем в один день. Какая разница, кто и когда на собственную смерть подписался? — она вдруг перегнулась через стол и потрепала Дженни по щеке. Дженни отстраниться не успела и почувствовала, как через всё её тело прошла волна тепла. В бараке, как и всегда поздней осенью, царила влажная прохлада. — Мы ушли в сад! — громко объявила Лиса, уже стоявшая у двери и тянувшая за собой отчего-то мешкавшую Чеён. Дженни не смогла сдержать улыбку: она прекрасно знала, что значит «сад» на кодовом языке долговязой девчонки. Они сняли друг с друга одежду и трогали в разных местах! Староста Чжан, я своими глазами видел… — Не оставайтесь на улице слишком долго, там мокро и противно! — крикнула Джису в уже закрывшуюся дверь. — Не думаю, что это им помеха, — сказала Дженни, и Джису с ней согласилась коротким кивком. В следующее мгновение она достала из-под полы не по размеру длинной куртки плотный пакет со знакомым запахом. — Хочешь? — с надеждой спросила она. Дженни покачала головой. — Не надираться же в последний день перед отъездом, — тихо проговорила она. Джису пожала плечами и сняла с висевшей над столом полки большой стакан, который затем наполнила вином. — Почему бы и нет? — спросила она и в один глоток осушила стакан, даже не поморщившись. Дженни не уставала удивляться её стойкости, когда дело касалось алкоголя: при всей своей субтильности и хрупкости Джису могла пить куда больше старосты Чжана или лейтенанта Кима, которые славились своим пристрастием к вину и водке на всё поселение. — Зато отосплюсь в дороге. — Не выйдет. Вагоны битком набиты, ты даже прилечь не сможешь, — Дженни знала, что будь даже фронтовой поезд самым комфортным транспортным средством на свете с мягкими креслами и вкусной едой, она бы всё равно не сомкнула глаз. Её бы не оставляла мысль о том, что Джису теснится в другом вагоне, том, что выделили под её квадрант. — И в какое тебя определили? — спросила она, когда Джису налила себе уже третий стакан. Дженни старалась контролировать себя, но проклятая дрожь в голосе выдавала её с потрохами. Оставалось лишь надеяться на то, что Джису слишком пьяна, чтобы это заметить. — Химоружие. Я пыталась остаться в штабе, — Джису криво улыбнулась, — но оказалось, что солдаты нужны им куда больше учёных. — Они сразу передумают, как только попробуют твоё чхонджу — Дженни ненавидела лгать, но сейчас просто обязана была что-то сказать, чтобы заставить неяркие тонкие губы улыбнуться. Ей это удалось, и даже больше — Джису откинула голову и хрипло засмеялась. От этой хрипотцы у Дженни всегда немного покалывало в кончиках пальцев, точно так же, как тогда в душевой, где они с Джису почему-то остались вдвоём, позже всех. Им тогда было по четырнадцать — воспитанные в строгом духе Освобождённых земель они даже не подумали ни о чём, кроме короткого и неловкого поцелуя. — Не ты ли говорила, что алкоголь разлагает солдатский дух? — спросила Джису, чуть успокоившись. Она без конца щипала мочку уха (дурацкая привычка, подумала Дженни, и на секунду представила, как зализывает многострадальную кожу и ласково целует Джису за ухом.) — Раскраснелась ты чего-то. Может, хочешь на улицу? — Не хочу слышать стоны Лисы и Чеён, — хмыкнула Дженни. — Они мне потом в кошмарах будут сниться. На этих словах Джису как будто стало некомфортно: она заерзала на месте и принялась крутить в руках стакан. Дженни не решалась спросить, в чём дело, но прелесть Ким Джису состояла в том, что она всегда рассказывала о своих тревогах. И не только о них, а вообще обо всём на свете. — А ты, — спросила она шёпотом после длинной паузы, — не хотела бы попробовать? — Я ведь сказала, что пить не буду, — Дженни изо всех сил пыталась спрятаться за стеной из непонимания. — Я не про вино, — Джису совсем стушевалась. Дженни могла видеть, как беспокойно вздымается её грудь. — Я про то, чем занимаются Лиса с Чеён. Нам ведь завтра уезжать… — У меня для тебя кое-что есть! — преувеличенно восторженно воскликнула Дженни и вскочила с места, пока ошеломлённая столь резкой сменой темы Джису ни о чём не догадалась. Не догадалась, что сердце Дженни бешено стучит, а кровь приливает к нижней части живота. — Подожди секунду! Она бросилась к своей койке, толстой деревянной доске, накрепко вделанной в стену. Там у неё был секретный ящичек, о существовании которого знала только она сама. Она обнаружила его, когда переехала в этот барак из подросткового: кто-то из взрослых, должно быть, прятал здесь сигареты или алкоголь, за хранение которых в поселении могли строго наказать — только старосте была дана подобная привилегия. Дженни вытащила из кармана погнутый гвоздь, который она стащила со стройки, и аккуратно подцепила им ящичек. Внутри лежала пачка винтажных открыток с эротическими картинками довоенной эпохи и завернутый в платок кусок сахара. — Вот! — преувеличенно радостно воскликнула Дженни, протягивая Джису лакомство. Она не была такой ужасной сладкоежкой как Лиса, которая мало перед чем останавливалась в попытках достать хоть какую-нибудь конфету, но сахар любила. Джису растерянно уставилась на неё, часто-часто хлопая густыми ресницами. На правом глазу они побелели — девочки постоянно предлагали ей самодельную тушь, но Джису упорно отказывалась закрашивать седину. Признаться честно, Дженни была этому слишком рада. — Это мне? — спросила Джису, нахмурившись. Дженни взяла её руку и вложила в неё сахар; перед тем, как отпустить, она украдкой провела большим пальцем по нежной коже Джису. И как ей удавалось оставаться такой бледной и мягкой на ощупь в условиях жизни в поселении? — Поздравляю с распределением, — Дженни неловко улыбнулась. Она почувствовала, как щёки заливает предательский румянец, а в ушах эхом звучит нелепое, но такое заманчивое предложение Джису. Как Лиса и Чеён… Джису вдруг сжала кусок сахара в обеих руках и, поднатужившись, разломила его надвое. Вторую половину она протянула Дженни. — Это никакой не праздник, — мрачно проговорила она. — А сахар и тебе понадобится. Завтра покормят только к вечеру. Дженни спорить не стала, а с громким хрустом откусила большой кусок от сахара. Рот наполнился вязкой и сладкой слюной, Дженни не смогла сдержать тихого, довольного стона — она соскучилась по этому вкусу. — Так сладко? — полюбопытствовала Джису и посмотрела куда-то за спину Дженни. Та слишком поздно сообразила, что оставила открытым свой тайник, и когда она бросилась к нему, проворная Джису уже держала в руках открытки. — Что же это тут у нас прячет поселенка Ким? — пропела она, приближая картинки почти к самому носу, чтобы получше их разглядеть. — Ого, да тут есть что прятать, однако! Она рассмеялась, и её лукаво улыбающиеся глаза вдруг напомнили Дженни сверкающие полумесяцы, совсем такие, как в старых книгах. До войны их было видно на небе невооружённым глазом — а что видно теперь? Кровавую дымку и бледное подобие солнца, которое больше не было людям другом и защитником, а предпочло укрыться, лишь бы не видеть, что они творят друг с другом. Всему виной была война, начавшаяся так давно, что уже никто и не помнил, ради чего сражался. Война, которая заставляла людей убивать друг друга и себя. Война, которая завтра заберёт Джису у Дженни, раз и навсегда. Дженни и сама не поняла, как сделала шаг навстречу Джису и одним движением вырвала у неё открытки, а затем грубо прижала её к себе. — Эй, — испуганно пробормотала Джису, — я не хотела, сейчас всё на место положу! Дженни негромко усмехнулась. И это — бесстрашная контрабандистка Джису? Она дрожала в её руках, закусывала нижнюю губу и жмурила глаза. Дженни коснулась подушечкой большого пальца её лба, затем кончика носа и подбородка. Давно забытая традиция, о которой Дженни узнала от своего отца. В последний день перед тем, как он ушёл в своей плохо выстиранной и слишком узкой рубашке, он присел перед дочерью и благословил её тремя короткими касаниями, известными как «оберег Тангуна». — Ты будешь спать без тревог, — прошептала она и поцеловала Джису в губы, которые оказались ещё слаще, чем вкус сахара. Джису подалась вперёд и положила руку на голову Дженни. Дженни почувствовала, как Джису осторожно гладит её по волосам, перебирает их между пальцами… Через какое-то мгновение Джису вдруг остановилась и отстранилась: в её больших глазах Дженни увидела тревогу. — Я ведь пошутила, — тихо сказала она. — Если ты это делаешь потому, что нас завтра забирают, я не хочу. Ты можешь пойти в триста первый, там тебе кто угодно… Дженни прижала ладонь ко рту Джису: ей не хотелось, чтобы та продолжила говорить глупости. — Я хочу только тебя, Ким Джису, — горько проговорила она. — Прости, что я так долго тянула. Слишком долго. Ждала до последнего, чтобы поцеловать эти потрескавшиеся губы, пробежаться пальцами по тонким ключицам, запустить руку под грубого покроя рубашку и коснуться испещрённой шрамами спины, по плоскому животу. — Зачем ты это сделала, — шептала Дженни, кусая Джису за мочку уха и часто моргая, пытаясь избавиться от горячих слёз, которые не переставая текли из глаз. — Ну почему, почему ты не осталась дома, Ким Джису? Джису плакала тоже, она трогала лицо Дженни руками, словно была слепой. — Я хочу запомнить, — бормотала она невпопад. — Будь со мной, Дженни. Они долго боролись с пуговицами и завязками одежды, совсем не предназначенной для того, чтобы снимать её быстро. Джису не хватило терпения — она рванула рубашку Дженни так сильно, что все пуговицы посыпались на пол. Их стук показался Дженни одним из самых приятных звуков, что она когда-либо слышала. Дождь за окном усилился, и в голове Дженни на мгновение промелькнула мысль о Лисе и Чеён — как они там, нашли укрытие или снова придут домой грязные, мокрые, но счастливые? Счастливые. Дженни упустила дни, месяцы, годы счастья, боясь словом или делом раскрыть Джису пламя, горящее внутри неё и уничтожающее её изнутри. Пламя, что вырывалось сейчас с каждым поцелуем, каждым касанием, каждым хриплым стоном. Весь мир сузился до комнаты в бараке, всё время сжалось до этой минуты, и будущего больше не существовало. Я буду с тобой всегда. Дженни больно сжала запястья Джису и крепко зажмурила глаза, так что перед ними поплыли разноцветные пятна. Война ушла куда-то далеко, стала маленькой и незначительной. Только одно сейчас существовало для Дженни — её любовь к Ким Джису. В этот момент Дженни почувствовала, что умирает внутри. Умирает счастливой. Джису наклонилась и поцеловала её ещё раз, горько улыбаясь.