Плюшки совместной жизни

— Я дома. Устало произнесенные слова и выжидание. Свет в коридоре горит, как и по совместительству в гостинной, но не слышно тихого топота ног и ответа. Постояв пару секунд, Чуя начал не спеша переобуваться. «Уснул, наверное» Прошел в гостинную и подтвердил свои догадки: Ацуши задремал, лежа на диване и прикрыв лицо белой книжкой. «Зов предков» Джека Лондона, — было прочтено бесшумно подошедшим Чуей. Который раз уже перечитывает? Можно было бы спросить. Ацуши хорошо отзывался об этой книге, говорил, что она — отголосок одновременно трудных, но вместе с тем радостных времен, и не знает, сколько еще будет перечитывать её в неясном для Чуи желании испытать не то ностальгию, не то понять сделанные ошибки. Хотя... в какой-то степени Накахара понимает. Безрадостно ухмыляется и пресекает попытки промотать прошлое на мысленной касетной плёнке. Сейчас ему это не нужно, и, надеется, никогда более не понадобится. Надо бы перенести Ацуши на кровать, что с каждым разом даётся сложнее, — вес всё тяжелее, и это определенно заслуга ни капли не жалеющего Накахары. Нет, даже не в весе дело. Он просто форму постепенно теряет, и это очень раздражает, — надо бы попросить у начальника чуть разгрузить рабочий день, чтобы было немного больше свободного времени в буднях. Или, может, отпуске основательно заняться упражнениями. В общем, решать что-то надо, а то будет очень обидно, что приобретенные некогда в подростковые годы крепкие мышцы в конце концов... даже думать не хочется. Ацуши худой. Набранные когда-то в восемнадцать килограммы были потеряны в годы девятнадцати и двадцати лет, сведены чуть ли не к меньшему весу, чем он показался проявившим к нему доброту и опеку людям. Отчасти, то была вина Чуи, отчасти — крупным переворотом в издательстве, что он работает. Но сейчас, за время совместного проживания с Накахарой и его строгим назиданием стал хорошо питаться и больше заботится о себе и своём здоровье, что только больше даёт ему очарования. С взрослением и любовью окружающих он всё больше цветет и становится полноценной здоровой личностью. Не избавлен еще полностью от своих комплексов, от своих угнетающих мыслей и поражающего временами своей абсурдностью накручивания, но всё впереди. Всё впереди... верно, милый? Убрал книжку. Умиротворение и абсолютная расслабленность, мерно вздымающаяся грудь и сложенные руки с выпирающими косточками запястий. Чуя осмотрел его с белой макушки до согнутых в коленях ног, облокотившихся друг на друга. Невольно в голове всплыли воспоминания. Очень... интимные воспоминания и очень неожиданно. Чуя расширил глаза и в удивлении проморгался. Ни сколько от образа, сколько от реакции, которая не подразумевалась в силу некоторой усталости. Покрасневшее лицо, мокрые губы с несдержанными вздохами и затуманенные, переменно жмурящиеся глаза... Прикусил со внутренней стороны щёку, с легкой озадаченностью глядя на лицо спящего Ацуши. Он спит, и по-началу не хотелось его будить, осторожно отнести в спальню и вместе уснуть. Но?.. Чуя выключил в гостинной свет и прошёл в комнату. Едва слышимо снял с себя одежду и по привычке надел домашние длинные штаны. Сел на кровать и задумался, скрестив руки на коленях. С одной стороны, он не знает, как отреагирует Ацуши, потому что... да, они пришли к этому совсем-совсем недавно. С другой стороны... Чуе так хочется подарить ему свои полные любви поцелуи и касания, до дрожи в руках хочет почувствовать его кожу и его губы на своих губах, хочет услышать его голос и своё имя, хочет сейчас!.. И опять эта всплывающая неуверенность, опять эта перенимающаяся от любимого привычка. Вот же... сам же старается избавить от этого, и сам же перенимает... Вздох. Подбирает [...] и бесшумно проходит в гостинную, почти крадучись, прислушиваясь к всё ещё мерному дыханию. Поджал губы, стараясь разглядеть в темноте силуэт его мальчика и снова, гораздо тише вздохнул, прикрывая глаза. В самом деле, они в полноценных отношениях почти год, знают друг друга чуть больше четырёх лет, а в этом такая неуверенность... Чуя поправляет себя. Осторожность. В этом у него осторожность. Он не хочет делать того, чтобы причинило Ацуши вред или заставило чувствовать угнетение, нежелание, страх... Тише... — Ацуши... Ацуши... — тихо-тихо зовёт, аккуратно пробираясь к изголовью. — Ацуши... Соня, даже не шелохнулся. Дышит, и его грудь всё также спокойно вздымается... Чуя пробирается тёплыми руками под домашнюю майку и оглаживает кожу под ней, замирая. Ацуши вздрогнул во сне и неровно задышал, заёрзав на месте. — Ацуши... Склонился над лицом и поцеловал в щёку, ещё чуть выше, чуть левее, в уголок губ. — Ч-чуя?.. — он всполошился. — Всё х-хорошо?.. — Ты проснулся... — тихо прошептал, заглядывая в сонные, но удивленные и моргающие глаза. — Д-да... всё хор?.. рошо?.. — руки вынурнули из под майки, стоило плоскому животу напрячься и втянуться. — Да. Как ты? — М-м-м... я, кажется, уснул. — Да, я куда-то положил твою книгу. [...] Ацуши? — Тем... темно. — Не смотри. Здесь нет темноты. Ацуши её боится. — Видишь меня? Я здесь. Неуверенный взгляд напротив. Чуя осторожно приник к его губам. Он старается не спешить. На мгновение застыл, прежде чем стал целовать и получать чуть неловкий ответ, от которого всё внутри запорхало и затрепетало. Положил руку на шею, другую же подложил под поясницу и теснее прижался. Не стал углублять, Ацуши еще только проснулся. Нежный поцелуй одних губ, такой осторожный, но желанный все более и более. Когда он прекратился, юноша глубоко дышал и пытался раскрыть глаза, чтобы увидеть Чую. Тот мягко оглаживал его щёку большим пальцем, любуясь лицом, любуясь всем и чувствуя в груди нежность, олицетворившейся мечтательной улыбкой. А чуть ниже... — Чу!.. -я?.. Домашняя майка скрывает тело и плечи, но стоит под неё занырнуть, слыша непонятливые восклицания, как можешь почувствовать каждую мышцу, каждую косточку худого тела, когда прижмёшься к нему щекой, проведешь носом или ощутишь трепетным касанием чуть мокроватых губ. Чуя целовал кожу невероятно чувствительного сейчас Ацуши под его майкой, поднимался то выше, к самым ключицам, почти показываясь, то ниже, к самым бокам и тазобедренным косточкам, где всё много и много чувствительней. Особенно чуть выше, где Ацуши смертельно и невыносимо чувствителен и отчаянен до просьб, почти мольб «не...». Чуя проводил языком по середине между ребер, целовал тонкую кожу и оглаживал бока, слушая несдержанные вздохи на грани всхлипов, потому что непереносимо... В полной темноте почти не видно ни лиц друг друга, ни тел, но делай это Чуя без одежды обоих, без майки и без сладко-тревожного чувства беззащитности, Ацуши был бы совсем немного спокойней. Но он ослеплен. Видит лишь скрываемую тканью голову любимого, а потом лишь чувствует... Только-только чувствует, слышимое дыхание и звуки поцелуев под скрывающей всё майкой раззодоривают ощущения, приятными импульсами раскатываются по телу. С-слишком... ин-нтимно... Он пытается стиснуть коленки вместе, прижимает их в до боли неудобно положении к дивану, вдавливая. Неловко... с-слишком уяз-звимо... Чуя не может не чувствовать радости, нежности и [...], слыша своего любимого и даря ему свои желанные поцелуи, даря приятные касания каждому дюйму его открытого перед Чуей тела... Всего на краю сознания, на самой закромке не до конца развеянной обеспокоенности бредит мысль о том, в порядке ли Ацуши. Захочет ли он этого? Правда ли... хорошо? И пусть от собственных неконтролируемых чувств и ощущений кружится голова, Чуя всё же... — Н-не... Ч-чуя, не нуж-жно... Он замер. Ему кажется, что он сделал что-то не так. Ацуши неравномерно, но тихо дышит, даже не шевелится после того, как дёрнулся вниз и попросил... — Не их... п-прошу, не нужно, Чуя. Шрамы. Это самое чувствительное и самое ненавистное Ацуши место на его собственном теле. Выжженая беспощадной и безумной рукой кожа была напоминанием всего, была болью и отчаянием прошедших времён, ненавистью и неприятие себя самого. Ацуши ненавидел свои шрамы и не мог из-за них полюбить своё тело. Чуя тоже... ненавидел того, кто сделал их. Кто посмел их сделать. Но... Вопреки слёзной мольбе он безмолвно склоняется и осторожно проводит губами по ним. Ацуши прерывисто выдохнул через силу, резко вдохнул воздух и задержал дыхание. Он плачет. Чуя знает, что Ацуши сейчас крепко-крепко стискивает руки в кулаки, отворачивает голову и жмурится, болезненно поджимает губы и льёт слёзы. Всхлип. Чуя вынырнул из под майки и с лёгкой горечью, сопереживанием и любовью смотрел на Ацуши. Приблизился к лицу и, когда любимый раскрыл мокрые от слёз веки, заглянул в глаза. «З-зачем?.. я нен-... ненавижу с-себя» — фраза прошлого, до сих преследующая их. Поцелуй в уголок губ. Поцелуй в щёку, скулу. Тихий шёпот полный искренних слов в самое ушко: — Я тебя люблю. Не плачь. Чуя не хотел, чтобы Ацуши было больно. Милый закрывает лицо рукой, болезненно жмурясь и до дрожи в груди и лёгких задерживая дыхание, чтобы не расплакаться ещё сильнее. Чуя лишь хотел, хочет и будет хотеть говорить Ацуши, как он его любит. Будет целовать его, шептать искренние слова из самого сердца, из самой души, будет гладить и дарить нежность. ...в ответ получая её же, ещё более пылкую и почти отчаянную. У Ацуши мокрые щёки, Чуя чувствует это, когда любимый прижимается ими к его щекам, оцеловывает порывисто скулы, кожу на линии челюсти, веки, лоб. Обхватывает голову с рыжими растрёпанными волосами своими ладонями и на миг чуть приостанавливается, чтобы заглянуть в лицо, заглянуть в голубые глаза, полные... Чуя трётся носом о его, прикрывая веки и нежно улыбаясь. Мягко целует в губы, проводит дорожку поцелуев до шеи, и у Ацуши мутнеет в глазах!.. Он любит целовать его шею, прихватывать несильно губами кожу и вдыхать его запах, чувствовать его, ощущать... — А-х-х... Ч... Ч-чу... я-а... Обожает. До дрожи обожает его. Укладывает удобнее, чувствуя напряженные до невозможности ноги и коленки. Глупый... Подбирает [...] и успокаивающе шепчет... Трудно сдерживаться. Очень трудно. Он совершенно неосознанно и неспециально прикусывает его плечо и слышит болезненное-болезненное шипение и всхлип. Вот черт... Утыкается лбом в подушку, перенося половину веса на голову, и шепчет: «Прости-прости...» Придерживает за бёдра, но хочет взять в свои руки больно стиснутые на обивке дивана ладони. Ацуши задерживает дыхание, отводит назад голову и жмурится до слёз на веках. Чуя знает, что чуть-чуть погодя, совсем немного, и любимый будет прикрывать рот рукой, прикусывать её до глубоких вмятин на коже, чтобы только не быть ужасно громким. [На самом деле, он не может пока таким быть. Судорожно скулить, с придыханием и мольбой звать по имени, выдыхать разом весь воздух из лёгких, но не громче. Ацуши не просто стесняется своего голоса, своего тела и себя самого, стискивая по-началу вместе ноги, постоянно прикрывая своё тело и до ужаса стыдясь желаний. Он просто _не может_. Не может по-другому, не может позволить себе этого. Ни о какой железной выдержке и силе воли речи и не может идти, потому что то страхи, то сомнения и опасения, то нелюбовь к самому себе и нежелание казаться еще более отвратительным вместе взятые. Всё это читается по каждому неловкому движению и влаге на ресницах, скатывающимся слезам по вискам и крепко сжатым на обивке дивана пальцам]. — Всё... х-хорош... шо-х? Ацуши не отвечает. Он ахнул и тут задержал дыхание, напрягаясь ещё больше. Потом часто задышал в попытке успокоить боль. И вновь приглушенно ахнул, стоило Чуе поддаться вперёд. Накахара берёт в свою руку взмокшую ладонь любимого, что вцепляется пальцами в его кожу, затем ослабевая. Ацуши прерывисто вдыхает и с дрожью выдыхает, сдерживая свой голос. Сжимает в своей руке другую, родную, потому что всё ещё... Но... а-ах... — А-ацуши... Тихий зов. Чуя немного замедляется, почти не двигаясь. Смотрит в глаза, мокрые, чуть прищуренные и мутные. На щеке испарина, губы приоткрываются и смыкаются, поджимаются, стоит ему сглотнуть. Ацуши прижимается ими к взмокшему оголенному плечу, целует и дрожаще произносит: — Не сдерж-живай... ся... Чуя. Он смотрит в его глаза, в любимую синеву и порывисто приникает к раскрытым в удивлении губам, поддаётся бёдрами навстречу, не различая свой голос и голос любимого. Прерывисто шептали слова любви, мокро целовались, нежили, гладили и любили.