По ту сторону

— Эсме, ну что ты там копаешься, опоздаем ведь! — Да иду я, иду! — Сандро быстрее шевелиться, честное слово, а у него, на минутку, нога сломана! Смотри, если придётся, вплавь отправлю на высадку! — Так ты меня одну и отпустил куда-то. — Что ты там подпискиваешь? — Да иду я! Татч цокнул и прислонился к порогу, пока я крутилась по каюте, сгребая в кучу то, что собиралась взять с собой — сумку, кошелёк с кровно заработанным — не Ван Пис конечно, но на шмотки и мороженное хватит, — и снятые с Лилы тапки, потому что кроме бот с чужой ноги ничего другого не имела. Наскоро запихала свои пожитки, оглядела разведённый бардак и с щемящим сердцем вышла к уже заждавшемуся командиру. — Из-за тебя пол каюты вверх дном оставила. — Беда какая, придут к тебе гости, а там одеяло не расправлено, и всё — обморок и кардио-пульмональная реанимация. — Вот сразу видно, с кем ты общаешься. — С кем, с кем — с тобой! Нудишь, как Марко, ничего кроме кишок своих и не видишь. — Это, вообще-то, хорошо. — Вот опять, об этом я и говорю! — Татч! — Ну что ещё?! — Голова от тебя болит. Кок оскорблённо замолчал и послал меня — сначала просто, а потом — вперёд, а я впитывала возможность наконец-то перестать носиться с ним на хвосте, как будто где-то что-то горит. По ощущениям — пороховой погреб, в реальности — мой зад. Татч с самого утра на лицо выглядел бодреньким и в лучших традициях житья никому не давал. Страдали все, а за особенность оказываться не в то время не в том месте я получила с лихвой и бантиком с боку. От Лилы буквально скомуниздил — она от удивления даже сказать ничего не смогла. Мы стояли и разговаривали, мне в очередной раз вещали об осторожности и прочих мерах безопасности на высадке, и тут вылез этот чёрт из табакерки, требуя быстрее собираться — ему, видите ли, ещё надо дела закончить. А мне, блин, не надо, я тут просто постоять захотела, блядь! — Так, а ну посмотри на меня. — Татч, ну нормально всё, нормально! Перестань нагонять панику! — А нечего было тормозить, — отрезал он, открыв дверь на палубу и сморщившись от резанувшего по глазам света. Народ стекался с нижних деков, переговариваясь и возникая то тут, то там. Остров стоял особняком, неприветливый и серый от скал и каменных валов у берега, и только проглядывающие кустарники разбавляли пейзаж зеленью. Жара была вязкой и липкой, а кутерьма, в которой приходилось вариться и ждать спуска, давала по терпению симфонический оркестр. — С кем идёшь помнишь? — Нет, у меня с утра взыграл маразм, — закатила глаза, небрежно отворачиваясь. Да чтобы я ещё хоть раз с ним… — Не паясничай. — Татчи, дорогой, ты не там копаешь: по логике с ума сходить положено мне, но по факту шило в причинном месте у тебя чешется. — Почешешь? Или дождёмся Изо — чтобы свечку подержал? — с угрожающей улыбкой поинтересовался он, поджигая сигарету и пристально смотря в глаза. — Море, дай мне сил, — процедила сквозь зубы. Вот что он всё время по моим болячками прокатывается. Изо то, Изо сё. Нету его, блин, но с ним рядом складывается ощущение, что прямо сейчас из-за угла вывернет и всё, финита ля трагедия: платок пропал, героиню задушил Отелло. Я и сама себя довожу до ручки, гадая, почему это Татч так спокоен, и где, чёрт побери, Изо. В итоге сводилось это к тому, что хотелось выть и избегать людей от греха подальше. Пока никто не смекнул, почему я так сильно напоминаю полтергейста в отсутствие начальства. Но мой рыжий грех в образе отдыхающего ловеласа прочистил глотку и начал декламировать: — Ну что, бродяги — разбиваемся по группам в пять-шесть человек, занимаем места и тихо-мирно делаем, что надо — кто по запасам, кто на разведку. Морды не бить, Отца не позорить, на неприятности не нарываться. И для уникумов — татуировками не светить! Ни в борделях, ни на детских утренниках — Марко от нас отдыхает, так что шкуру снимать будет Джоз, а у него рука тяжёлая. — Да что сразу шкуру, как будто мы специально… — Мне побоку, специально или нет, но в прошлый раз вы, блядь, умудрились на базе Дозора свои моськи засветить, так что маскироваться тоже попрошу подобающе. Девочки, к вам претензий нет, но, пожалуйста, поосторожней, а то у меня на сердце не спокойно. Долгий взгляд куда-то в свою сторону я мрачно проигнорировала. — Командир, а Вы приходите вечерком — вылечим. — А нас? — раздалось из толпы обиженное. — А вас мы уже видеть не можем! — отозвались девочки. Кто-то нервно засмеялся, девчонки, последнюю неделю только и делавшие, что разнимавшие драки, рыкнули в один голос, но тут как нельзя кстати из каюты Ньюгейта вышла Чилли: — Заняться нечем, уже рассчитались кто с кем и куда? А ну сдриснули по местам! И после этого от девочек благоразумно отстали и дали делать свою работу. А потом старшая, окинув толпу быстрым взглядом, заметила меня, и чуйка благополучно пискнула, что сейчас будет ой-ой. — Эсме, ты с кем? — Ну… — Со мной, — отозвался бодро Татч, тут же оказываясь рядом. И-д-и-от. И-ди-от-ка. Чилли испытывающе перевела взгляд с него на меня, потом поправила очки и фыркнула, развернувшись. Она одними глазами сказала, что об этом думает. И, надо заметить, была права процентов дак на сто. Собственно, да, именно поэтому утро и было проведено в суматохе и припираниях — Татч нашёл-таки способ как сделать на свой лад, взяв меня с собой. Ну и по старой традиции не спросил, а поставил перед фактом. Вот я и дулась. — Если ты мне её попортишь, голову откручу — последняя непуганная девка осталась, но и эту уже в оборот взял, сволочь! — Чилли, душенька, да когда я… — Рот закрой, — рыкнула она, легко перекинув ногу в на редкость обычных бриджах через бортик, и оглянулась. Татч кивнул и ласково-ласково ответил. — Понял, не дурак. Дураки у нас на миссии. — Ой чует моё сердце, плохо ваше панибратство кончиться, — покачала она головой, глянув на меня из-под приспущенных очков. — Он сначала тебя к поводку приучит, потом будет Изо дратовать, и отстрелит в итоге ему командир все ошибки природы. — А это?.. — уточнил подслушавший разговор Фуго. Татч зыркнул на него, пригрозив кулаком, но младший кок стоял слишком близко к старшей сестре, чтобы оказаться не в безопасности. — Для обычных людей — голова, но этот уникум думает хуем, — ответила она, переведя взгляд с младшего кока на меня, и добавила: — И вас скоро научит. Я фыркнула. Наше панибратство плохо не кончится, потому что оно уже по уши самые нехорошо сковало мёртвой хваткой. А я не рыпаюсь, потому что бестолку. Татч уверен, что я себе при любой возможности шею побегу ломать, а Чилли, в свою очередь, что он учит, как бы это поэффектней организовать. Правда была где-то посередине: я влипала в неприятности и решала их с претензией на остросюжетность, училась на ошибках, но адски, просто до абсурда медленно — чужие наставления и взгляды априори воспринимались как вызов, вот я и набивала шишки, пробуя почву. Бралась за что-то новое и носа из работы не высовывала, забивая и на есть, и на пить. Только в этот раз заботится о себе стимулировало не чувство голода, а вполне себе осязаемое влияние Татча. Если не появлюсь на обеде — в зоне досягаемости появится он. И всё, кирдык, картина Репина — «Приплыли». — Вот и надо было тебе её драконить, — прошептала, вильнув за Татчем, когда тот скрылся в толкучке — народ собирался и расходился к спущенным верёвочным лестницам, в порядке очереди занимая свои места. Следом шла интуитивно, прислушивалась к отголоскам, но различать не пыталась — Воля была неподъёмной: я переставала слышать, видеть и понимать, пытаясь её как-то «настроить», поэтому загадочную хрень не тревожила и всячески её использования чуралась. Татч за это ругал, Цивис, напротив, говорил, что пока что рано — нервишки у меня слабенькие, а пираты на корабле отнюдь не. Ну, а я тихонько избегала всех разговоров на эту тему и пряталась в лазарете, когда они вдвоём начинали наседать. — Она меня и так не жалует, — пожал плечами комдив. — Как и мужчин в целом. — Тупых мужчин. Или таких, которые притворяются тупыми. А ты в этом списке первый. Татч был уже на середине лестницы и взглянул вверх, движением головы смахивая растрепавшиеся от ветра пряди. Про маскировку он не шутил. Начёса сегодня не было, волосы просто резинкой стянул на затылке, а я, когда увидела… Ему шло. Очень шло. И было бы куда проще, если бы Татч этого не знал, но он, зараза такая, флиртовал напропалую даже с Блейнхаймом, за что тот задушевно пообещал его обрить налысо. Везде. Вместе с руками и «шикарным хаером». Не сказать, что помогло надолго, но обороты Татчи сбавил. И всё равно… — А ты что, за меня волнуешься? — протянул Татч, скалясь. Я промолчала и стала дожидаться, когда он спуститься в лодку, а потом полезла сама. В этот раз — без приключений, даже спрыгнула по-человечески, но от помощи Батисты не отказалась, чтобы усесться нормально. — Волнуюсь… только на тебя никаких нервов не напасёшься. На острове мы разошлись и не встречались — только вечерами в гостинице, отчитываясь кто перед кем, но я, конечно, перед Татчем. Это когда он брал надо мной шествие и утаскивал к себе или курить, или на подоконнике проветриваться, потому что духота стояла несусветная. Но как же девчонки смотрели, когда мы расходились по углам, а я — сразу к комдиву… жуть. Остров был небольшим, с длинной береговой линией и каменистыми пляжами везде, куда падал взгляд, одноэтажными домиками по типу курортных и местными, которые чужеземцев не замечали — такого добра тут было навалом. Цены на товар заламывали несусветные, все мои кровно отработанные денюжки ушли на шмотки, и в книжный я ходила просто поглазеть на полки, присматриваясь к следующему разу — если таковой состоится, конечно. Ночами мы перетаскивали коробки с припасами, передавая своим на лодки, и отправляли на корабль с подробной описью. Работа была нудной и требующей усидчивости, поэтому это заняло куда как больше времени и сил, чем предполагалось. К тому же, погода была далеко не щадящей. Ближе к сумеркам, конечно, становилось полегче, но как только всходило солнце, раскалённый камень начинал отдавал своё тепло и жёг кожу, а ткань одежды неприятно липла к спине. Душевая у нас была одна на два смежных номера, а окатить тело холодной водой чуть ли не очередь выстраивалась, но тут уж ничего поделать мы не могли. В городе спустя пять дней заняться уже было нечем, мы дважды обошли и магазины, и пляжи, и даже местные достопримечательности, облепленные такими же туристами-пиратами, как и мы, поэтому кроме ночной работы ничто наши мысли не занимало. Девочки скучали и плели друг другу сложные косы, я сидела на полу у окна и обмахивалась чем под руку попадётся, когда надоедало пялиться в книги и журналы. — Чего ты такая кислая? — Я проиграла половину своей зарплаты за следующий месяц Батисте. — И только? — удивился кок, дымя в окно. Я фыркнула и отмахнулась от пущенного в меня облачка дыма: — У тебя всегда стакан на половину полон. — У меня в стакане виски, дорогая, и в руках полу-початая бутылка. Всегда. — Так вот откуда твоё филосовство берётся, а я-то думала… — Ты всё время о чём-то думаешь, — вздохнул он и затушил окурок о пепельницу. — И я вот не знаю, то ли готовиться к худшему, то ли занять оборонительную позицию, потому что всё уже случилось… Что скажешь? — Что всё станет в разы проще, если ты прямо сейчас развинтишь конспирологическую теорию с моей сестрой? — У меня нет права вмешиваться, дорогая. Это только между тобой и Изо. Он единственный знает ответы на вопросы, а мы просто пытаемся… помочь. — Ему или мне? — А как тебе кажется? — с намёком спросил командир, но, увидев, что скорее язык себе откушу, чем честно признаюсь, продолжил: — Я чего вообще пришёл-то — гулянка вроде как намечается, и Вы, мадемуазель, приглашены. Заодно и побултыхаешься под присмотром, а то кораллов в этих местах как песка. Татч спрыгнул с подоконника, уселся рядом и стащил книжку, разглядывая название на корешке. Покрутил, повертел, вернул обратно и уставился в глаза. — Пойдёшь? Судя по взгляду вопроса в вопросе не подразумевалось. — Если я хоть что-то понимаю в интонациях и полунамёках, то пойду. — Славно, — кивнул кок, вставая. Подумал, потрепал по волосам, а когда попыталась отмахнуться, хитро поцокал языком. — Совсем девчонка. — Да ты на себя посмотри, — рыкнула, отряхивая с новых штанов прилипшие соринки и вырываясь из загребущих рук. — Ты как будто не на миссию, а в отпуск собрался — причёска, ногти и прикид. — Как будто тебе не нравится, — поддразнил он. Я вскинула злобный взгляд и замерла, смотря в обманчиво-расслабленное лицо кока. Слова растворились где-то в горле, туда же и глупое сердце рвануло. — Татч… — Выдохни, Эсме, — пытаясь исправить опасную ситуацию сказал командир, принимая дурачливо-насмешливый вид. — Я пошутил. — Татч… — Довольно, — отрезал он, вставая и небрежно кидая книгу на стол. — Разговор окончен. К нам заглянул Фуго, попросил командира к трубке — вроде как новости с Моби Дика появились. Татч что-то сказал, но я не слушала. Господи блядь. Что это сейчас было? Что. Это. Только. Что. Было. Я закрыла лицо ладонью и рассмеялась. Только вышло как-то совсем не весело. Фуго спросил, всё ли в порядке, но я отмахнулась, допила чай и пошла собираться под настороженным взглядом пирата. Купальника у меня не было, поэтому решила обходиться майкой с шортами, взяла полотенце и сгрузила всё в кучу. Подумав, взяла с тарелки банан и съела. Потом подтянулся Татч, и пока он что-то там выгребал из холодильника, я пошла ждать их на улицу. Рука невольно потянулась к карману брюк, где лежала недокуренная Татчем пачка. Упаковка измялась, потому что карманы были узкими, а двигалась я много. По наитию. За ним. Но курить — вредно. Смерть от рака лёгких составляет девяносто процентов без терапии. У Татча дурная привычка выцеживать по несколько пачек в день. Из-за нервов. И потому что ему постоянно необходимо что-то делать руками. И улыбаться. Боже. Блядь. Почему. Почему эти чёртовы сигареты у меня, а не кого-то другого? Ведь не в них совсем дело. …не в них. Через сорок минут мы добрались до пляжа на отшибе. С шутками-пребаутками переползли скалистый участок, после которого у меня тряслись руки и поджимались губы. Батиста гоготал, видя, как я до обескровленных костяшек цепляюсь за острые выступы и верещу, если мне наступают на пятки, а Татч только оглядывался время от времени и улыбался. Нихуя мне было не смешно. Ни в одном глазу. Зато ребята постебались от души. Полу-песчаный берег, где и нога человеческая не ступала, с одной стороны был загорожен от общей береговой линии скалами, а со спины — густым лесом. Татч, заметив, что я задумалась, ошиваясь подальше от разбитого лагеря, подошёл сзади, стараясь не напугать: — Прикидываешь, насколько безопасно тут оставаться? — Вроде того. Просто не хочется, чтобы вечер был испорчен. — Не беспокойся. Никто не даст тебя в обиду. — «Я не дам тебя в обиду, я тебя обижу сам», — вспомнив где-то услышанную фразу, прошептала. Татч вздохнул, собираясь что-то сказать, но передумал. Сжал пачку в руке до скрипа, достал губами сигарету и поджёг. — Извини. — Да было бы за что… Не пойми неправильно, Эсме, я неплохо разбираюсь в людях и чувствах, поэтому не хочу давить — у тебя есть какая-то причина печься обо мне и всё время быть рядом, но тут волей-неволей что-то, да промелькнёт. Особенно когда ты такая язвительная и ручная. Мне не семнадцать, тебе, слава богу, тоже, — я закрыла глаза, чувствуя, как кровь разгоняется в венах. Ёбаный боже. Не надо. — Пиздец, командир. Не смешно. Не рви мне душу, чёрт бы тебя побрал. Оставь хоть что-то. — …но меня кроет. И если ты не будешь более осторожной, то Изо оставит тебя в покое по очень простой причине: мы не делим женщин друг с другом. Никогда. — А сестрички? Он посмотрел на меня как на идиотку, что, на самом деле, было правдой. Я могла сказать всё, что угодно. Но спросила это. А потому что кто-то знатная сцыкуха. И дрожит, слушая с замирающим сердцем, как будто разыгралась горячка. А это не она, чёрт побери. Это, ни много, ни мало, откровенность, которой место где и когда угодно, но не сейчас. И не с ним. И не мной. Навсегда. — Давай тогда с самого начала — ни у кого на корабле нет отношений на постоянной основе. То есть буквально кто как хочет, так и дрочет — это касается и девочек, и всей команды вообще. У Марко такой жизненный опыт, что там неёбанным только господь-бог остался, и то не факт, потому что Феникс часто заваливается к нему в гости. Но ты… — Татч прищурился, заставив поднять голову и загнанно посмотреть на плещуюся в глазах решимость. Заигравшая было минуту назад улыбка испарилась сама собой. — Тебя патологически хочется защищать, хотя головой я прекрасно понимаю, что это, во-первых, безнадёжно, а, во-вторых, бесполезно. В челюсть, конечно, дать не сможешь, но есть что-то такое… не знаю. Стержень. Воля. Отчаяние. Что-то гонит тебя держаться от всех людей как можно дальше и лезть ко мне в душу как можно глубже. — Я не специально, — вскинулась, цепляя его за рукав. Татч мягко отнял руку, сжимая пальцы и проводя по костяшкам, не задумываясь. В груди неприятно и решительно ныло. — Знаю, Эсме, я не идиот. Но не делай этого так искренне. Очень многое можно вытерпеть, если знаешь, что это ложь. А я чувствую себя совершенно беспомощным, когда ты мне в рот заглядываешь и… я не могу. Хотелось героически молчать, но я, слава морю, просто пират. Нам нет дела до благородства и прочей чепухи. Так что мучайся и не стой на ветру — простынешь. Кивнула, чувствуя, как в горле стал ком. Татч бросил окурок в песок, прикопав тот ногой, и спрятал руки в карманы, разглядывая песок блёклым взглядом. В конце концов, ничего не будет, потому что… В общем, не будет. Не надо себя накручивать. И его терзать своими сомнениями, что кстати. Потому что нельзя. Он не мой. Он настолько для всех и каждого, что из-за этого дрыхнувший двадцать лет мир зашевелился, переворачиваясь с ног на голову. И мешать тому я не в праве, но в силах. А влюблённость — не сила. И быстро проходит. Должна… Должна. — Эй, командир, что делать надо? — позвали девчонки, оставаясь в одних шортах и купальниках. Татч оглянулся, помедлив мгновение, и, сложив ладони рупором, крикнул: — Натаскайте веток, а мы костёр разведём. Я мясца прихватил, так что как изголодаетесь — прошу к нашему шалашу. — Пойду помогу, — бросила не глядя, зовя девчонок и натягивая на лицо адекватное выражение. Татч примирительно кивнул. Пока мужики нанизывали мясо на шпажки, мы втроём прогулялись вдоль берега несколько раз, нагребли в кучи веток, а потом пошли водицу пробовать. По итогу купаться полезла я одна, потому что сидеть в тишине у разгорающегося костра казалось смерти подобно. Мне нужно… немного прийти в себя. И перестать думать по схеме «А что, если…». Никаких если. Пан или пропал. Эта дорога прямиком из бездны в бездну. Я сама себя с говном сожру за поползновения в сторону Татча. И он меня сожрёт со своей опекой. Сила воздействия пропорциональна силе противодействия. Поэтому — гидротерапия. И пьянка. Будем лечить битое-перебитое сердце. Лечить и затыкать всеми подручными средствами. Быстро перебирая ногами по уходящему вглубь дну я шла всё дальше и дальше. Мелкие рыбёшки, блестящие и шустрые, то и дело уплывали, а я заглядывалась на полосатые водоросли и отливающие мягким перламутром камни. Отмель закончилась неожиданно, я потеряла равновесие и ушла с головой вниз, но быстро загребла руками, почувствовав наконец и своё тело, и окутывающую его стихию. Острый взгляд карих глаз с берега, припечатавший в спину, старалась не замечать. Это всего лишь вода. Такая же, как везде. Море само будет держать меня на поверхности, если не полезу к нему в пасть. Но я лезу. К нему, к людям, к этому миру. Заглядывая так глубоко, как могу, даже не расценивая возможность погибнуть как предостережение. Ну да, умру. Ну да, жить хочется. Ну да. Ну да. Иногда кровь бросается мне в голову, и я думаю, что если побегу, то потеряю что-то важное. Никто не должен сражаться чтобы умереть. Но что это будет за жизнь, если не хватает смелости за неё бороться? Солнце окропило светом кромку волны, и меня вместе с ней качнуло назад к суше. Обернулась, увидела, как Фуго ходит по берегу, вглядывается и о чём-то думает. — Ну как водичка? — Блажь! Айда со мной! Он оглянулся на крутящихся у костра накама: — Полезет ещё кто? Ответом ему была тишина. Фуго, освободившись от одежды, забежал в море с таким хищным выражением лица, что на секунду в груди что-то сжалось, совсем как в детстве, когда я сбегала с Ви на озеро без разрешения. Нотки азарта, предвкушения и абсолютной безнаказанности. Как давно это было… Да. Будто в другой жизни. Ну и к чёрту. К чёрту, к чёрту, к чёрту, к чёрту! Фуго, когда был уже по пояс в воде, хитро глянул из-под нависшей чёлки, схватил меня за предплечье и поволок дальше, пока не рухнул в яму. Я тут же глотнула солоноватой воды, брыкнулась в панике и ушла под воду, по привычке раскрывая глаза и чувствуя, как неприятно по ним хватануло волной. — Это что за смертоубийства у вас там? Кому по шее дать? — крикнул Татч, махая картонкой над мясом, когда я вынырнула, шумно хватая воздух ртом и ногами беспорядочно шерудя по отмели. — Ему! — Ей! — отозвались, уставившись друг на друга. Фуго облизнул губы и провёл большим пальцем по горлу, а я, нахмурившись, пригрозила ему кулаком. — Врёшь-не-уйдёшь! — рявкнул он, кидаясь вперёд, а я, пискнув, прыгнула влево и отгребла на пару метров. Решив, что расстояние приличное, нырнула, находя зависшую над водой кучерявую голову пирата, крикнула: — Напугал ежа голой жопой! — Не балуйте, я за вами не полезу! Но никто голос разума — и Татча заодно — слушать не собирался. Решив отомстить, пока младший кок отплывал от коралловых рифов, схватила его за лодыжку и рванула в глубину. Пират брыкался и пытался зарядить пяткой по руке, но я упрямо погружалась в сгущающуюся тьму, волоча его за собой, пока не уличила момент оттолкнуться и всплыть. На минуту — всего мгновение — показалось, что там, на дне, мелькнуло лицо. Щербатое и смеющееся, оскал от уха до уха и громоподобный смех, от которого похолодело и без того замершее сердце. Тич. Я выпустила воздух, чувствуя, что задыхаюсь, что тону, что не могу даже позвать на помощь, потому что всё это — только в моей голове. Всё это — только воспоминание. И оно способно убить. Фуго клялся отомстить, пока я гребла к суше, догонял резкими махами, взметая блестящие капли, а я искала дно чтобы встать на ноги и бежать. От себя, от видения и этого ощущения, будто мир наваливается сверху и хочет раздавить. Когда до берега оставалось метров тридцать, я обернулась, заметив, что пират выходить следом не торопиться. Но что-то в моём виде — возможно, трясущиеся руки и осоловелый взгляд, — заставило Фуго передумать. Мы бродили по берегу, болтая ни о чём, и не заметили сгущающихся сумерек. Фуго, когда мы уже почти вернулись к своим, с индейским криком схватил визжащую меня и умудрился-таки скинуть в воду под щедрые подбадривания накама. В отместку я попыталась повалить его на песок, но замешкалась. Пират, пользуясь мгновением, кинул меня и извалял так, что песчинки забились даже под бельё. С мрачной улыбкой пообещала ему насыпать камней за воротник, пока девочки помогали обтереться и развесить одежду для сушки. — Наигрались, водяные? — фыркнул Татч, разливая нам по кружкам закипевшую в котелке воду. Я уткнулась в колени, стуча зубами и приковав взгляд к всполыхам оранжево-красного тепла в дровах, занимая свои мысли только этим. И ничем больше. Течение само решит, когда ему сворачивать и тащить меня в… пиздец. Синонимов много, но смысл от этого не меняется. — Как дети малые, чесслово, будто воды никогда не видели. — Ну не все же такие приситывшиеся пиратской жизнью гуляки как ты. — А… — легко улыбнулся Татч, раскрывая своими тёплыми руками мои ладони, и касаясь так, будто всё хорошо. Будто ничего не было и быть не может. Ровно как я просила. Фуго, наблюдавший с краю, тихонечко покашлял, Татч тут же плюхнулся рядом на плед и замотал меня по уши, галантно отсаживаясь. Улыбнулась я по инерции. Ну вот, проблема решена. Мир-дружба-жвачка. Всё, как хотелось. Прям по нотам, потому что так — правильно. Правильно и больно, до зубного скрежета и сжатых в кулак пальцев — я даже кружку держу и трясусь, как больная. Больно, чёрт бы побрал, глупое сердце. Больно. А тебе как будто бы мало и хочется ещё. Татч коснулся плеча, кивнув куда-то вперёд. Я проследила, смаргивая пелену с глаз, и увидела протягиваемые медсестричкой сосиски на шпажке, принимая с благодарностью. — Жуй, надо согреться. Ночь сегодня будет длинной, — с загадочной улыбкой сказал командир, доставая откуда-то гитару. — Ладно, народ, кто берёт на себя ответственность за музыкальное сопровождение? Батиста, болтавший до этого с другой медсестричкой, поднялся и потянулся к инструменту. В темноте его лицо светилось какой-то воодушевлённостью, и как только гитара оказалась в надёжных объятиях пирата, полилась музыка. Сначала негромко и ненавязчиво, но всё настойчивей и елейней, пока не завладела душой играющего и нашим слухом. Я слышала, как играют на фортепьяно, контрабасе и фаготе. Слышала, как играют на органе. И впервые в жизни узнала, как играют на душе. Или душой. Не мне судить об отличиях. Еда пропадала быстрее, чем выпивка, голоса становились громче и тепло, разливавшееся от желудка по телу — острее, пробираясь до костей. Уже и пелось без стеснения, и смеялось над глупостями, и даже в глаза смотреть было хорошо — особенно потому, что Татч шутил и поддевал. Не казался чужим, но и к себе намертво не привязывал, хотя рядом всё ещё оставался. Время. Он дал мне время. А я ничего, кроме него, живого, дурашливого и такого непростительно родного, уже не хотела. Но собиралась отдать, чтобы спасти. Фуго снова наполнил мою кружку и мы чокнулись за «Здоровье накама и сопутствующий пиздец». Произнося это, подавилась от смеха и пролила половину на плед. Сколько людей, городов, империй. Сколько направлений лога, путей и судеб. И только один человек против всего сразу. Только одна жизнь, не целый мир. И смерть. Но к чёрту. Иногда кровь бросается мне в голову, и я думаю… К чёрту. У этой истории будет другой конец и точка. Наедине с оставшимся желанием, Ломая тишину непослушными пальцами… Как на глубине задержу дыханье… Нам все предстоит узнать самим… Небо как краской залила вечерняя синева, а солнце всполохами алого и рыжего горело над горизонтом. Ветер наконец-то задул с моря, поэтому мы все в плотный круг сели вокруг костерка и грелись. Вдали от привычных стен даже голоса звучали как-то вдумчивей, спокойней. Не было ощущения суматохи или напряжённости, тепло от углей плавно стекалось к ногам, а взгляд сам собою то и дело возвращался к успокоившимся волнам и леску за спиной. Сердце билось спокойно, в унисон потрескивающим насекомым и шумному прибою, и безотчётно хотелось запомнить всё так, как есть. Когда-нибудь… И может, не под этим солнцем, Но всё вернётся, знаем… Всё вернётся… — Откуда песня? — шёпотом спросил Фуго, наклоняясь к уху — я потёрлась им о плечо, прогоняя мурашки от его прохладного дыхания. Подумав, пожала плечами и положила гитару на колени, разглядывая с кружащейся от хмеля головой. — Будучи подростком меня частенько отправляли в летние лагеря, а в возрасте от четырнадцати до семнадцати гитара и костёр — лучший способ склеить кого-то. Вне зависимости от пола. — Бесспорно, но от таких песен, как говориться… — вставил свои пять копеек командир, прервав разговор с Батистой на середине. Фуго, не поворачиваясь, махнул на него рукой и сменил гитару в руках кружкой. — А ты не подслушивай, — посоветовал задушевно он Татчу и, поразмыслив, отхлебнул из своей, требуя тоста. В итоге за прекрасных дам было выпито около пятнадцати раз, и хорошенькие пьяненькие девчонки потребовали шестнадцатый для значимой цифры. Возражений не было. Энтузиазма — полные штаны. Быть частью чего-то общего стало вдруг необходимостью. В номер возвращались в тишине и распрощались наскоро, потому что после посиделок так или иначе всех клонило в сон. Татч, когда я вылезла из душа, предложил пройтись, но я с такой тоской посмотрела ему в глаза, что он рассмеялся. — Ладно, но поболтать надо. — Может, утром? — Можно и утром, — согласился он, заглядываясь в окно, потом постучал по карманам в поисках сигарет. — Но тогда разговаривать уже будешь с Изо. — Вот откуда откровения и незапланированная пьянка. Круто, — сказала севшим голосом, отодвинув стул и присаживаясь на него. — Тогда не тяни, мне тут останется всего ничего чтобы взять от жизни всё. — Было бы из-за чего паниковать, — бросил он, откидываясь назад на вытянутые руки. — В общем, новости на данный час такие — Изо вернётся завтра, Феникс же что-то около полудня был в городе и пока вы балагурили с Фуго, приходил поздороваться. Если встретитесь в городе — виду не подавай, что знакомы. О. А почему не вместе?.. — Ясно. — С ним — Тран. Так как Марко устал, постерегу я, но у меня резонный вопрос — ты уверена, что ничего не хотела бы мне рассказать? — Уж кто-кто, но я точно знаю меньше твоего, — отозвалась, смотря в стену перед собой. — Так может стоит попробовать? — Попробовать что? — Узнать. Татч смотрел без выражения, но прямо, пытаясь на лице прочитать ответ. А я не знаю, что должна сказать — мне меньше всего хочется опять во что-то ввязываться, но, чёрт побери, это ведь шанс, не так ли? Оправдаться, отвести от себя подозрения — я априори должна им воспользоваться. Вот только… Татч-то ждёт, подталкивает. Он одной своей верой в ближнего может до ручки довести, манипулятор. А я — что?.. Я — ведусь. — Я не пожалею о своём решении потом только потому, что жалею уже сейчас. — Не зацикливайся на этом. Он использовал тебя, ты используешь его — всё честно в какой-то степени. — Понять бы, почему и зачем. — Ты его или он тебя? — Оба варианта. — Ну, — Татч выдохнул сизое колечко в окно, — это, как я и говорил, не в моей компетенции. Но я верю тебе, Эсме. Не подведи. Взгляд, так безбожно подбадривающий и вынуждающий смотреть в глаза, царапался в самом горле.