Защищать защитника

Этой ночью массовых сборищ не намечалось. Вместо них намечались посиделки один на один с собой, каждый в своём номере, замок повёрнут на все обороты, звук на телефоне выключен, а лучше — выключен сам телефон, чтобы никто лишний не проник, не помешал расчёсывать свежую рану, ковыряться в ней и смаковать боль. Черышев сидел на подоконнике, как какой-нибудь претенциозный тинейджер, и прижимался лбом к стеклу. За стеклом шёл дождь, усиливался с каждой секундой, как будто сама погода скорбела, как будто плакал весь город, вся страна. Капли барабанили по стеклу, шумели ветви деревьев, и изредка что-то тоненько стонало; Денис отстранённо прислушивался к этим странным звукам, пока не понял, что доносились они вовсе не с улицы. Плакало небо, плакали болельщики, ещё совсем недавно плакал сам Денис, а в соседнем номере плакал Марио Фернандес. Выбегая в коридор, Денис уже начал осознавать, что был неправ, когда решил запереться и побыть один. Он помнил, с какой робостью Марио заглядывал ему в лицо; Черышев тогда отвернулся, чтобы Марио не видел слёз — ради его же блага. Незачем тому накручивать себя, он не должен думать, будто Денис разочарован его промахом, потому что это неправда. Черышев собирался немного прийти в себя, чтобы не расстраивать Марио ещё больше своим покойническим видом, но жестоко просчитался, потому что — разумеется — Марио всё понял неправильно, подумал, что Денис винит его, не хочет его видеть. — Марио, открой дверь! — настойчиво постучал Черышев, но Фернандес не торопился отпирать. Неужели и правда думал, что Денис сердился на него? Денис не помнил, чтобы хоть один раз вышел из себя рядом с Марио, он никогда бы не обидел его; Марио знал об этом, не так ли? Черышев с новой силой задёргал ручку, когда изнутри донёсся совсем уж нечеловеческий всхлип, от которого на спине Дениса родилась толпа мурашек, каждая размером с таракана. С Марио происходит что-то очень плохое, пронеслась первая мысль, и к ней быстро добавилась следующая: Марио собирается что-то с собой сделать, или уже сделал, и поэтому так упорно не открывает. — Марио, немедленно отопри, сейчас же! — гаркнул Денис во всю силу своих лёгких, смутно удивляясь тому, что на его вопли не сбежалась половина гостиницы, и пнул дверь носком ботинка. За ней что-то прошелестело. Щёлкнул замок. Черышев ворвался в то же мгновение, но Марио каким-то невообразимым прыжком успел оказаться у противоположной стены и рухнул в углу, закрывая голову руками, как обычно закрывал её после какого-нибудь жестокого стыка на поле. Застывший на пороге Денис не сразу смог найти объяснение этой странной картине, открывшейся его глазам. Марио думал, что Денис так зол, что может его ударить. Марио боялся даже смотреть ему в глаза, а Денис ничего не понял и орал, как безумный, и этим только всё испортил. Всё это не укладывалось в голове. Марио всегда казался Денису удивительно позитивным, он шутил и смеялся чужим шуткам, рассказывал, как ему нравится в России, и сиял на всех фотосессиях. У него была удивительная улыбка. Она так ослепила Дениса, что он успел забыть о том единственном разговоре, в котором Фернандес рассказал ему о прошлом; к своему стыду, даже сейчас Черышев помнил его слишком смутно, но даже нескольких фрагментов — что-то там про депрессию, срывы и отвращение к себе — было вполне достаточно. Чего Денису было недостаточно — так это знаний о том, как можно остановить чёртову паническую атаку, или что там происходило с Марио. — Марик, — позвал он своим любимым прозвищем, ласковым и дурацким, — родной, ты же не думаешь, что я злюсь? Ты же не думаешь, что у тебя… когда-нибудь появится хоть одна причина меня бояться? — Он попытался обнять Марио, неловко скрюченного в три погибели, всё ещё не веря до конца в то, что случилось, снова чувствуя себя бесполезным. Но тогда, после травмы, Марио сказал, что Денис всё же помог ему. Это не было заслугой Дениса, а какой-то почти мистической силой, но эта сила снова достучалась до Марио, который вдруг обмяк, тяжело отдуваясь, упорно пряча мокрое лицо; он весь был взмокший, с головы до ног, и трясся, как в лихорадке, но та медленно отступала. — Прости, — сказал он, когда его зубы наконец перестали стучать, — извини, я вовсе не думал, что ты… вернее, я просто… немного сошёл с ума, я был уверен, что… Что все, даже ты, ненавидят меня сейчас. Денису необязательно было слушать, чтобы понять; это был момент самого несчастливого и самого запоздалого прозрения в его жизни, и пока Марио что-то бормотал на испанском, Денис с трудом вспомнил, с чего начался весь этот кошмар. Проигранный матч казался теперь каким-то далёким, туманным событием, не стоившим слёз. Всего лишь матч… а перед Денисом целая человеческая жизнь, которая дала трещину прямо на его глазах. Его конёк — забивать, а не склеивать жизни, но у Дениса уже не было выбора, он обещал защищать, и не в обещании дело, дело совсем в другом. Марио, застывший в его руках, вздрогнул, когда за окном ударил гром. Он уже сделал выбор, он выбрал Дениса, он всегда выбирал Дениса, и Черышев ни за что не пожелал бы никакого иного расклада.