Сад для розы

Кадиру казалось, что вечер не может стать лучше, но все указывало на то, что он был неправ. Этому шейх мог только порадоваться. Приятно проведенное время на аукционе, шепот между склоненными головами и разрешенное обращение по имени способствовали сближению с молодым человеком так же, как обмен мнениями о представленных лотах. Было очевидно, что не смотря на подпортившее азарт и общее впечатление волнение из-за непредвиденного приобретения, Габриэль все разделял приятную эйфорию, столь любезно заразившись ею от своего работодателя. Кадир мог бы поклясться, что француз сейчас явно мечтает о бокале хорошего вина, - белого сухого вина, как ему казалось, - чтобы этот вечер стал еще лучше, чем был. Пока же Габриэль сидел, откинувшись на спинку сиденья и, судя по мечтательному взгляду, мыслями пребывал далеко. Торчащий из ворота рубашки платок сбился и вместе с нарушенной импозантностью владельца испарился и терпкий официоз, уступая место тому раскрепощенному молодому человеку, существование которого Габриэль обыкновенно стремился скрыть. Потакать своему гостю с вином Кадир не хотел, вместо этого предпочитая наблюдать и с не меньшим удовольствием слушать рассказ Габриэля о времени его ученичества в PCA*. - Haute couture, - проговорил Жан с непередаваемым французским прононсом, - о ней вздыхают не меньше, чем о другой капризной даме - Мадам Фортуне, и угодить ей так же сложно. Этот аукцион напомнил мне о подиумных показах. Пока ты стоишь там, рядом с поднятой дорожкой, по которой проходят модели, демонстрируя свой безупречный catwalk и надетые на них предметы искусства, ты так же заражен этой атмосферой проиходящего, как и здесь. Вся разница в том, что именно поражает: на аукционе - цены, или точнее, даже не сами цены, а то, с какой легкостью люди тратят деньги. И там - невообразимые конструкции, большинство из которых никогда не увидишь на улицах. Порой они столь неествественны, столь абсурдны, что сложно поверить, что кто-то посчитал это достойным подиума. Но все меняется, когда ты находишься по другую сторону занавеса, - и Жан счастливо вздохнул, будто только торопливо роняя слова, успел побывать на описанном показе. - Значит, ты не всегда работал над интерьерами, - осторожно заметил Кадир. Ему хотелось знать больше, и вместе с тем он не хотел спугнуть своего скрытного гостя, когда речь его лилась так свободно. - Не всегда, - подтвердил Жан Габриэль с легким сожалением. - Мне нравилась высокая мода. Возможность экспериментировать, создавать нечто новое из своего воображения, что будут носить люди и что возможно даст толчок тому, как будут выглядеть и мыслить люди в будущем - это... - он замер, кусая губы и пытаясь подобрать нужное слово, - это захватывающе. Когда думаешь над новой моделью костюма, забываешь обо всем на свете. Вынашиваешь его, чтобы в один момент сделать серию эскизов, - он широко улыбнулся и кинул на шейха веселый взгляд, словно желал убедиться, что он все еще говорит на понятном для собеседника языке. - И в каком стиле вы работали? - поинтересовался араб. - Никогда не угадаете, - Габриэль криво улыбнулся - О, - преувеличенно заинтересовано протянул Кадир. - Ну же, Габриэль. - Авангард, - шейх вскинул брови, и Габриэль похоже остался доволен произведенным эффектом. - Что-то в стиле Ирис ван Херпен... хотя были и более консервативные идеи. Названное имя Кадиру ничего не говорило, но определение авангардного направления было вполне достаточно для понимания. - Как же получилось, что вы занимаетесь интерьерами? - эти слова прозвучали так, словно молодого человека втянули из высокого общества в дурную компанию, но крывшаяся здесь легкая насмешка прошла мимо слуха гостя. В свете проносящихся огней Кадир скорее почувствовал, нежели увидел, как Габриэль на секунду опустил глаза книзу, словно мирился с собственным внутренним разочарованием. - Ну, - француз задумчиво облизал губы, - я с самого начала не планировал быть модельером. Только участвовал в ученических показах, помогал друзьям с курсовыми проектами. Просто, - тут он кинул на шейха изучающий взгляд, - я был очень молод и мне многое хотелось попробовать. Нам приходили в голову такие идеи... - и он сам покачал головой, словно поражаясь тем шокирующим вещам, которые посещали осененных музами молодых людей. Темнота удачно скрыла взлетевшие при упоминании возраста брови Кадира, а когда свет снова упал на его лицо, он уже успел справиться с удивлением. Габриэль был очень молод - что такое тридцать лет! - но то, как он об этом говорил, ясно давало понять его отношение к собственному возрасту. Это было занятно, в сказанном крылся еще какой-то смысл, уловить и разобрать который на атомы Кадир пока не мог, но мысленную заметку себе оставил. Этот вечер, на котором он должен был бы узнать молодого человека немного лучше, и который обещал снизить накал загадочности, своей цели послужил лишь отчасти: получив право обращаться по имени и побеседовав на темы, к работе напрямую не относящиеся, Кадир заинтересовался в близком знакомстве больше прежнего. - Дизайн интересен, - объявил Габриэль, по-своему истолковавши его молчание. - Просто если при создании одежды ты планируешь как человек носит на себе свои убеждения, то создавая интерьеры, ты выражаешь внутренний мир человека вовне, в некотором роде продляешь его личность. В некотором роде, это еще сложнее, потому если одежда - то, какими мы хотим казаться другим, то дом должен отражает то, какими мы хотим казаться себе, при этом на протяжении длительного времени, и желательно в удобной форме. Никто не захочет жить в месте, которое давит тебе, словно не по плечу пошитый костюм. - Вот как, - протянул Кадир, - твой начальник, разумеется, доволен тобой? - Разумеется? - удивленно переспросил Жан Габриэль - Почему разумеется? Ответить на это шейх ничего не успел. Француз, которого остановка застала врасплох, кинул взгляд за окно. Желто-оранжевая иллюминация выхватывала из темноты высокие стены и ведущую дальше широкую дорожку, освещала большие двери дворца. Погрузившись в воспоминания, Жан совершенно упустил из виду путь назад, и теперь смена обстановки на секунду смутила его. Он не стал дожидаться, когда ему откроют дверь - Жану казалось это неправильным: он ведь не был ни девушкой, ни важной персоной, ни особой голубых кровей. Холодный вечерний воздух освежил его, прочищая голову так же, как холодная вода. Веселье, порожденное атмосферой бесконечного праздника и замкнутым пространством - сначала аукционный зал, потом машина, - начало выветриваться из головы, и оказавшись на твердой земле, молодой человек тот час быстрым движением оправил костюм, вернул на место сбившийся платок. Все это было нужно ему не меньше, чем воздух, чтобы справиться с овладевшим им волнением. Беспокойство свернулось внутри него пружиной с острыми краями: его не столько заставляло волноваться собственное витание в облаках, так что он даже не заметил как они вернулись во дворец, сколько то, с какой легкостью он поделился своими воспоминаниями с совершенно чужим человеком - человеком, сильно отличавшимся от него и по положению, и по культуре. Он расслабился, и корил себя за это. Ведомый этими не слишком приятными мыслями, Жан уже было сделал шаг в сторону дверей, но голос подошедшего шейха остановил его. - Куда это вы, мсье Хенрикссон? - К себе, - полувопросительно-полуудивленно ответил Жан. Поднимать глаза он избегал, предпочитая стоять, засунув руки в карманы, отчего его светлый пиджак немного топорщился. А куда еще он должен был направиться? Мягко прошуршав, стоявший за его спиной автомобиль медленно тронулся с места, растворяясь в темноте. - Габриэль, - смягчился голос, и француз, хмурясь, поднял взгляд, словно не понимал что происходит. В разбавленной ночной темноте глаза шейха блестели, и обманчиво казались мягче, чем были на самом деле - по крайней мере, так думалось Жану. Эта сцена неожиданно неприятно напомнила ему другую, имевшую место совсем недавно, когда он по неосторожности заработался допоздна и уснул прямо на эскизах. Было в происходящем что-то такое, что заставляло границы между ними таять, и Жан не был уверен, что ему это нравится. Он колебался, и пожалуй, был готов вертеться как уж на сковородке, лишь бы не позволить себе (и шейху) приближаться к чему-то, что заставляло его сердце плясать в груди. - Вы опять собираетесь пропустить ужин, - довольно нейтрально произнес араб, складывая руки на груди и чуть склоняя голову. Полупрозрачная ткань бишта, надетая поверх обычной кандуры, придавала ему вид величественный и в глазах Жана - несколько суровый. Золотой ворот давал блики. - Рахван говорил мне, но вы ведь не делаете так постоянно? - спросил он с укором, и Жан неожиданно понял, что его журят. Это открытие ему совсем не понравилось. Воинственно вскинув голову, чтобы заглянуть в темные глаза и подтвердить или опровергнуть мелькнувшее в его голове возмутительное подозрение, он смешался. Встретивший его взгляд был совершенно спокоен, даже безмятежен, и никакого принуждения там не было. Жан не знал, что ответить. - Ужин для вас, особенно в вашем возрасте, - он окинул француза с ног до головы, словно ощупал взглядом и словно специально сделал ударение, намекая на сказанное в машине, - просто жизненно необходим. Идемте. Возразить он не успел - шейх уже отвернулся, направляясь привычным шагом в другую сторону, так что возражать пришлось бы его спине. И Жан Габриэль словно бы нехотя пошел следом.