Без пульса

Изуку замирает напротив камеры и прикладывает браслет к сканеру. Доводчик пикает, и дверь раскрывает пасть. Изуку делает широкий шаг, двумя ногами почти одновременно, чтобы железные челюсти не прищемили. Камера два-ноль-восемь ничем не отличалась от других, в которых Изуку довелось уже побывать. Крохотная коробка-изолятор, надвое рассеченная пластиной из кварцевого стекла. Одна половина со стулом предназначалась для Изуку, вторая – с кроватью и санузлом – для комфортного пребывания заключенного. Изуку занимает свое место. Автоматизированная камера тихо шипит, фиксируя шевеления воздуха в карцере. По ту сторону ее круглого и красного рыбьего глаза сидит куратор с такими же воспаленными глазищами – Айзава Шота. Он должен был следить за проведением бесед и Изуку поначалу волновался, ему не нравилось ощущение чьего-либо взгляда на себе, особенно пугающе утомленного. Но он вскоре понял, что Айзава плевать хотел что и как там Изуку говорит. Камера все равно отреагирует на любые неправомерные действия, так что все что оставалось Айзаве в роли куратора – это заливать в себя бессчетное количество кофе из пластиковых стаканчиков и бороться с синдромом хронической зевоты. – Меня зовут Мидория Изуку, кодовый номер сотрудника: четыре-ноль-девять-один. Я – ваш эмоциональный эксперт на ближайшие семь дней. Прошу не отказываться от общения со мной и всяческого сотрудничества. В противном случае, вы не сможете вернуться к нормальному функционированию в качестве гражданина, – проговаривает Изуку заученный протокол спокойным голосом сквозь улыбку и поднимает взгляд на заключенного. Кацуки Бакуго? Мидорию словно пронзает электрическим разрядом. Странное неправильное чувство. Как будто обдуло струей холодного воздуха из кондиционера, и теперь ему зябко, что мурашки бегут вдоль позвонков, а кончики пальцев покалывает. Нет, это определенно не кондиционер. Ни одна машина не вызовет в тебе такого волнения. Волнения? Да, он опять испытывает это чувство. А чувства нельзя испытывать, иначе скоро окажешься по ту сторону стеклянной ширмы. Такой же террорист, как и другие, но и не такой же, совсем другой. Он не поднялся с кушетки, когда Изуку вошел. Не повернулся, когда он зачитывал приветствие. Лежит на боку и потирает друг о друга шершавые голые пятки, которые торчат из подвернутого до колен синего комбинезона. Спокоен, словно дома у себя находится. Изуку на секунду показалось, что он тут лишний, совсем ненужный элемент. Он сжал кулаки. Потому что ничего, ничего не должно казаться, чувствоваться и видеться! – Кацуки Бакуго, я выразил радость и желание с вами сотрудничать. Обычно, в таком случае, стоит ответить тем же. Хотя бы из вежливости. – Усохни, пустышка, – раздраженно промычали. Газопроницаемое стекло, новейшая технология, но звук голоса все равно искажает. До Изуку доходит не хриплый баритон, а ломаное сипение, как от проржавелых подшипников в колесе. Человек наконец соизволил подняться, почесывая затылок и разминая широкой ладонью затекшую мускулистую шею. Изуку смотрит на это в оба, как на чудное представление. Сейчас ему в голову пришло сравнение, что Кацуки, не Кацуки, а лев. Большое, лохматое, когтистое, красноглазое и жестокое животное. Рожденное и вскормленное жаркой сухой саванной Древней Африки, задуваемое коричневой пылью и укращенное гнетом солнца. Такое животное создано, чтобы убивать. Рвать массивными когтями тонконогих антилоп и выпивать влагу из сочной плоти. Окроплять кровью песок. Сощуривать жадные, кровавые глаза, глядя на солнце. Изуку не знал и не думал раньше ничего про львов. Он словно прочел все это, увидел в горящих глазах Кацуки. Ведь даже стекло не смогло переломать, приглушить их животного блеска. – Эй, на что пялишься? – террорист перестает вальяжно потягиваться и глядит исподлобья, нахмурив светлые брови. – Я? – Изуку очнулся, торопливо сморгнул, зачем-то полез в карманы, ничего там не нашел, потому что и не положил туда ничего, вздохнул и вроде как прогнал образ одичавшей саванны в Африке. – В Африке после Третьей мировой камня на камне не осталось, Изуку, о, что ты делаешь? – Эй, ты че там себе под нос бурчишь, а, пустышка? Я думал, ты со мной потрепаться приперся, – Кацуки вплотную подходит к стеклу и разглядывает бейдж на халате. Изуку отводит от него взгляд. – Изуку? А можно прочесть как Деку. Деку значит пустой. Я буду звать тебя Деку, покатит, Деку? – Сядь, сядьте на место, пожалуйста, Кацуки Бакуго, – замялся Изуку, но опомнился. Он тут начальник. – Иначе камера расценит ваше поведение, как агрессивное, и на этом беседы наши закончатся. – Тобишь, если я сейчас хорошенько вдарю тебе кулаком в рожу через это стекло, то больше никогда не увижу тебя? – оживился Кацуки, даже оскалился. – Да, так точно, Кацуки Бакуго. Но не советую этого делать прямо сейчас. Иначе вы ничего больше не увидите, понятно? Они пару мгновений смотрели друг другу в глаза. Изуку пытался понять, что не так с их блеском. Он и до этого работал с эмоциональными террористами, и у всех у них глаза были определенно ярче, чем у нормальных людей. Но эти кораллы... Они аномальны даже среди ненормальных. Кацуки колебался то собирая, то распуская кулаки. Испытывал. Деку значит пустой. Кацуки видел, Мидория Изуку – бледный, безликий, абсолютный и вездесущий, как белые стены, пресный, мертвый. Как все, но не как все. Что-то плещется на дне двух болотных радушек. Может, это что-то даже не на дне, а глубже, в самом черепе, только-только зарождается в сознании. Звериное чутье подсказывало, что когда-нибудь и эти мертвые, стеклянные глазища засветятся. – Понятно, – прошипел Кацуки и отошел от стекла чертыхаясь. Бухнулся на кушетку, заворотил на нее обе ноги, странно подмяв их под себя, чтобы голые пятки вновь торчали. – Вам удобна такая поза? Разговор продлится еще несколько часов, – уведомил Изуку. – Покатит. Давай, Деку, выспрашивай, чего тебе там надо для протокола. Я, может, даже отвечу. – Попрошу называть меня правильно. Мое имя – Мидория Изуку, Бакуго Кацуки. – Просьба отклонена, – немного помолчав и подумав, ответил Кацуки, опять ухмыляясь. Видимо всякому хищнику нравится скалиться и показывать клыки, подумал Мидория, и снова подумал, что не должен так думать. – Вы должны внимательно слушать меня, по другому мы не сможем понять друг друга. Непонимание приведет к разногласиям. Разногласия – к спору. Если мы не найдем компромисса, то я не смогу вам помочь, Кацуки Бакуго. – А че такое, этот твой компромисс, Деку? Компромисс, – произнес Кацуки морщась, выплевавшая каждый слог, как горькие аптечные капли, – это слово значит, ты будешь добровольно принимать таблетки и станешь пустым, таким же как мы, как все? Вот что я тебе скажу, слушай внимательно: я не буду глотать гребанные пилюли, даже если мне насильно их полную глотку насуют, уяснили? Я лучше подавлюсь и сдохну. Изуку покачал головой. Неправильный ответ. Вообще все неправильно сказано с самого первого его слова. За сегодняшний сеанс он должен был познакомиться с террористом и установить с ним доверительные отношения, настолько близкие, насколько возможно. Сейчас Изуку видел, как расстояние поделенное стеклом между ними растягивается и совсем скоро превратиться в огромную пропасть. И Изуку, ну никак не сможет ее перепрыгнуть. Даже если очень сильно захочет. Даже если он станет умолять, кричать Кацуки: – Услышь же меня! Я хочу помочь! Хочу сойти к тебе на берег! Но я не умею летать по воздуху! – Так вырасти крылья! Попробуй подлететь, но не факт, что я не подобью тебя камнем! – крикнут ему с того края и ехидно ухмыльнутся, соскалятся. Который раз Изуку гонит из головы дурные видения? Этот день вообще кончится? – Я запутался, – промолвил Изуку, растирая пальцами переносицу, от чего-то потяжелевшую и гудящую, – давай начнем все с начала. С приветствия, хорошо? Пожалуйста, не мешай мне больше и не вредничай, ладно? Кацуки фыркнул и скрестил руки на груди. Не мешать? Его казнят через неделю и просят сидеть смирно и не мешать?! Но видок у этого Мидории Изуку совсем уж жалкий. Такое потерянное бледное лицо с едва заметными веснушками в круг щек и на кончике носа. И глазища круглые, блеклые, щемяще слезливые. Весь такой из себя наподобие фарфоровой куклы. Вот и за стеклом, будто бы за витриной сидит! Сверкает днем на прилавке, собирая на себе чужие взгляды, а ночью мерзнет в темноте, никому не нужный среди белых стен, пылится... – Меня зовут Мидория Изуку, кодовый номер сотрудника: четыре-ноль-девять-один. Я – ваш эмоциональный эксперт на ближайшие семь дней. Прошу не отказываться от общения со мной и всяческого сотрудничества. В противном случае, вы не сможете вернуться к нормальному функционированию в качестве гражданина. Все та же улыбка. Кацуки кажется, что она очень грустная. – Кацуки Бакуго – эмоциональный террорист, ну, ты знаешь короче, – спотыкается Кацуки о полное незнание официозного языка. – Потерпим друг дружку последнюю недельку, да, Деку?