Без пульса

При входе в корпорацию лицо ошпаривает воздухом вперемешку с антибактериальным средством, и белая присыпка ложится на раздраженную кожу ровными слоями, как замазка. Щеки знакомо саднят и чешутся. Изуку наспех комкает салфетку, собирая порошковую отраву с лица и проскальзывает к лифтам. Он хотел успеть до прихода Шото, урвать всего одно мгновение. Но с пакетом, подпиравшим бок, он все делал неуклюже. Кабинка привычно зависла на десятом этаже. Изуку протолкнулся вглубь лифта. Пакет съехал, и ему пришлось сгорбиться и прижать его локтем, чтобы не уронить. Входит Шото. – Доброе утро, Тодороки Шото, – здоровается Изуку, натянуто улыбаясь, пытаясь незаметно подтянуть пакет повыше. – Доброе утро, Мидория Изуку. – Смеряет искореженную фигуру Изуку бесстрастным взглядом Шото и нажимает на тридцать седьмую кнопку. Лифт плавно трогается и набирает скорость, Изуку расслабляется, а зря. Кабинка резко дергается и замирает. Бумажный пакет с блинчиками шлепается на стеклянный пол. Вот свезло. Тодороки оборачивается на звук. Переводит стылый взгляд с напуганного до чертиков Изуку на пакет и, ни слова не проронив, тянется к кнопке диспетчера на панели. – Это, это перекус до обеда! – отмирает Изуку, когда палец Шото почти нажимает на нужную клавишу. – Ничего такого, просто блинчики! Я и не думал проносить чего-то запрещенного, честно. Шото, не нужно ни к кому обращаться, все в порядке! Голос Изуку выписывает кульбиты, кружится и дребезжит железным волчонком, взвивается к самому потолку. Шото останавливается. Мидория затихает и медленно поднимает с пола пакет. Там, где он взялся пальцами, пергаментная бумага потемнела от пота. – Мидория Изуку, вы слишком взволнованы, – констатирует Шото. – Сколько процентов вы потеряли после вчерашней беседы с террористом? Конечно, они хорошо знают друг друга. И о гибкой психике Изуку Шото прекрасно осведомлен. Мидорию вопрос не удивляет, наоборот, он вдыхает свободнее. Шото не сообщит о нарушении, пока что не сообщит. – Двадцать пять. Сейчас мое психическое состояние равно семидесяти пяти от ста. – Записались на прием к доктору? – Да. – Желаю восстановления и эмоционального спокойствия. Злополучные слова о спокойствии, брошенные механическим тоном, будто заставили лифт заработать. Двери расходятся, и Изуку вылетает из кабинки, прошмыгивает к железным заслонам вперед Шото. Только и было видно, как механические челюсти схлопнулись, проглатывая небольшую фигурку.

***

Переполошенный Изуку буквально вваливается в камеру два-ноль-восемь и пристает затылком к двери. Он бегло осматривается, Кацуки лежит носом к стенке, сверкая голыми пятками, кажется, спит. Изуку выдыхает и велит себе успокоиться. Крадется к стулу, впихивая в карман блинчики. Нащупывает там забытый наушник и флешку. Флешка! Он так и не просмотрел ее содержания и о прошлом Кацуки Бакуго не знал ровным счетом ничего. Идиот. По плану тема второго сеанса – давить на террориста близкими и друзьями. Изуку пришел с пустыми руками, совсем не подготовленный, ну, разве что с злосчастными сыроватыми лепешками сладкого теста, о да. Их-то он не забыл! От всей этой галиматьи с утра пораньше бросает в жар, и Изуку стягивает с плеч душный халат. Цепляет наушник и пробует подключиться к флешке. Может успеет что наслушаюсь, пока Кацуки спит, но пусть так, сама мысль, что ему придется втихомолку слушать о прошлом человека, находящимся на расстоянии двух метров, отвращала бестактностью. – Ну и? Где мое доброе утро? Изуку вздрагивает и почти подскакивает со стула. Он никак не ожидал, что недвижное тело на кушетке первое вступит в диалог. – Доброе утро, Бакуго Кацуки, – проговаривает Изуку, ощупью опуская наушник с флешкой на дно кармана. – Прошу меня простить, я подумал, вы спали. – Да? Подумал он, – в момент вскочил Кацуки. Он огрызался и скалился, но не походил на рассерженного. Наверное, это его манера речи, заметил Изуку. – Вчерась, значит, ворваться ко мне и отчитывать рапорт тебя не канало, а сегодня влетел, пыхтя, как старый дедка, и уселся потихому. Да меня всего три раза потом пробрало, пока ты мне дырку в затылке взглядом высверливал! Я уже начал думать, что ты... – Кацуки вдруг осекся и прекратил свои стенания. Плюхнулся обратно на кушетку, привычно заворотив на нее голые ступни. – Что я? – Забей, – фыркнул Кацуки и ухмыльнулся. Ухмыльнулся, не оскалился. Изуку запомнил едва приподнявшиеся уголки губ настолько ясно, что когда сморгнул, ухмылка вспыхнула под веками. Он не знал, зачем обратил на это внимание: "Сто видов ухмылок на лице эмоционального террориста Кацуки Бакуго" – едва ли важная тема для отчета. Это вышло само собой, непроизвольно. – Можете не разъяснять, но впредь попрошу доводить мысли до логического завершения, выражаемого точкой на письме и паузой в речи, – Изуку снова бубнит что-то заумное и неуместное. И опять он это чувствует, понимает, что должен был сказать по-другому, но едва ли знает как именно по-другому. Вздыхает сам себе и достает пакет с блинчиками. Подходит к стеклу и вычерчивает ломанную комбинацию на его поверхности. – Эй, Деку, ты что это делаешь? – оживает Кацуки и вытягивает шею, следя за процессом. – Секунду, вот! Изуку отнимает руку от стекла и гладь его мутнеет и исходит мелкой рябью, становясь совсем как водная. – Эй-эй-эй! Ты что это удумал, а? Слышишь, верни все как было, Деку! – взревел перепуганный Кацуки. Послышалась возня, он спрыгнул с кровати. – Все в порядке, не бойтесь. Слышите меня? – Что ты ляпнул, Деку? Да черта с два, чтобы я испугался какой-то хери! Что ты наделал? Изуку улыбается, но быстро сгоняет с лица проскользнувшую слабину. – Идите на звук моего голоса. Стук шагов, неуверенный, словно Кацуки раздумывает куда бы себя деть и как поставить ногу. Наконец, он приближается к замутненному стеклу. – Ну, я типа пришел. Что ты собрался сделать со мной? – Я? Абсолютно ничего. Вытяни руки перед собой, – звучит грубо, почти как приказ. – Чего? Сунуть руки прямо в это болото? Да ты с ума спятил что ли? Ищи дурака! – Кацуки Бакуго, я же объяснил, что это не опасно. От чего вы противитесь? Изуку не смог разобрать дальнейших слов из-за шумевшего стекла, но остался уверен, что эта была искусная, рьяная брань. Прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем просьбу исполнили. Кацуки вытянул руки, кончики пальцев едва вынырнули из колебавшейся мути, демонстрируя ужасное состояние ногтей. Все пластины обкусаны, кое-где до мяса ободранны. – Поверните ладонями кверху, пожалуйста. Изуку хмурится. Кацуки не доверяет ему. Конечно, откуда взяться доверию? Поведение Кацуки сейчас – большой, большой промах Изуку. И чем больше он смотрит на искалеченные пальцы, тем больнее щемит сердце. – Да пошел ты! Руки оборачивают ладонями кверху, подушечки пальцев подрагивают. Изуку вкладывает в руки Кацуки пакет. Первое, что Бакуго делает, когда чувствует касание бумаги к беззащитным ладоням – отдергивает руки, будто его шпарят кипятком. Изуку просчитал это, поэтому скользнул узкой ладонью дальше по руке и придержал Кацуки за запястье. Он с трудом смог его обхватить, настолько кости были широкими. – Тихо, Кацуки Бакуго. Я передам пакет. Возьмите его, – медленно произносит Изуку немного ошарашенный собственной реакцией. Рука Кацуки теплая, теплее чем его, чем любая человеческая. Под тонкими пальцами Изуку бешено пульсирует вздутая вена. Наверное, сердцу Кацуки жутко тяжело разгонять кровь по такому мощному телу и с такой запредельной скоростью. Но и Изуку чувствует – свое сердце сейчас работает наизнос, уж слишком гулко забилась кровь в висках. Он отпускает пакет и отшатывается от стекла, набирает код. Пальцы онемели и совсем его не слушались. Верно комбинацию удалось ввести только со второй попытки. Изуку решительно не понимает, что такое с ним сегодня творится, то в жар, то в холод бросает, и он злился на себя, закусывая нижнюю губу. Хотя раньше не имел такой привычки. Ах, точно, раньше он и не злился. – Что это? Стекло прояснилось и явило Кацуки, который на вытянутой руке тряс пакетом. Глаза стреляли алым блеском, брови съехались, крылья носа дрожали. Вот он гнев, думает Изуку, но потом замечает в лице Кацуки еще одну, не особо приметную деталь. Красноватые кончики ушей и порозовевшие скулы. А это что значит? – Завтрак. Там блинчики с клубничным джемом. Простите мне мою вольность. Мне почему-то подумалось, что вам, наверное, не нравится еда в таблетках... – Блинчики, серьезно что ли? – перебивает его Кацуки, который перестал размахивать пакетом, а поднес его к носу и принюхался. Прикрыл глаза и даже что-то прорычал. Ухмылка поползла по лицу и разъехалась так, что почти превратилась в улыбку. Изуку тоже улыбается, стоит как вкопанный, боясь тронуться с места. – Господи, Деку, я не ел нормально, уже... Я даже не помню сколько уже, – голос Кацуки странно треснул к концу фразы и потух. – Приятного аппетита, – желает Изуку и усаживается на свой стул. – Мне за это, что, нужно будет отдать тебе душу? – напоследок спрашивает Кацуки уже весь истекший слюной. Судя по его лихорадочному состоянию, Бакуго был вовсе не прочь отдать ее за порцию выпечки. – Нет, Кацуки Бакуго, вы мне ничего не должны. Но буду признателен, если после расскажете кое-что о себе. Кацуки хмурится, останавливая руку с блинчиком на пол пути ко рту. Стреляет взглядом в Изуку и привычно скалится. – Кто про что, а вшивый про баню, – хмыкает Кацуки, запихивая блин в рот как есть, целиком. – Что простите? – не понимает Изуку. Кацуки с трудом работает челюстями, розовые струйки джема текут по подбородку. Изуку бы показалось такое зрелище отвратным, но не в данный момент. Сейчас, происходящий акт невежества, смотрится уместно, правильно и необходимо? Кацуки проглатывает блин и икает, пару раз постукивая себя по груди. – Это значит, что я отвечу на все твои тупые вопросы, Деку.