Без пульса

– Доброе утро, Изуку. И о чем таком срочном нам нужно поговорить? Тошинори-сан улыбается, присаживаясь на любимое место около круглого окна, а вот Мидории совсем не весело. Локти напряженно врезались в поверхность стола, руки как-то сами собой сцепились в замок. Изуку уперся в них лбом, голова его тяжелая и горячая, как чугунок. То, что он собрался требовать вряд ли вызовет одобрение. – Доброе утро, Тошинори-сан. Не заказывайте мне ничего, пожалуйста, – предвосхищает Изуку поползновения Тошинори в меню. – Перейдем сразу к делу. – Ты странный сегодня, – ухмыльнулся Тошинори, поймав решимость в голосе Изуку. И поймав, что не в первый раз это говорит. Радость отозвалась трепетом в легких в ответ на лихорадочный блеск зеленых глазищ напротив. Почти такой же ослепительный, как и в ту ненастную бурную ночь. – С каких пор ты разговариваешь так несдержанно? – Простите. Изуку сникает и снова прячет взгляд, еще больше понурит курчавую голову. Тошинори коребит, он вовсе не хотел сделать упрека, наоборот, подстегнуть, похвалить... Он позабыл, что любое упоминание об эмоциональности Изуку, как иголкой втыкается тому в позвоночник. – Простите, но я настроен серьезно, – рвет вязкие мысли Тошинори Изуку, вновь разгораясь решительностью. – Мне нужен ваш браслет. – Что? – кашляет Тошинори, поперхиваясь от удивления. – Пожалуйста, мне нужен ваш браслет, – повторяет Изуку чуть медленнее, но не громче, полушепотом, чтобы только Тошинори его и расслышал. – Изуку... Конечно, я бы отдал его не колеблясь, но все же, сам понимаешь, мое положение, – вяжет мысли Тошинори, но стройного полотна так и не выходит, слишком резко дернули ровную ткань рассуждений. – Очевидно, тебе нужно что-то открыть? Ведь датчик на моем трекере дает доступ ко всем помещениям. Но ты же не за террористами бегать собрался? Так что тебе нужно, Изуку? Последнее Тошинори произносит серьезно, вычистив всю мякоть из голоса. Изуку кусает губу, уже настолько истерзанную неврозами, что на этот раз тонкая кожа не выдерживает и лопается. Алая капля вылезает наружу, и Изуку спешно слизывает ее. Нет, ни шагу назад. Отступать некуда. – Я отправляюсь на периферию, – шепчет еще тише, сливаясь голосом с жужжанием лампочек в старомодных пыльных плафонах. – На утренний рейс я опоздал, так что мне остается только пробраться на склад и отыскать нужный товарный состав. Тошинори не отвечает ничего. Изуку вслушивается в тишину, к гудению тока в проводах, к плеску воды на кухне и шкварчанию блина на сковороде. Все эти звуки скатываются в ком и давят. Наверное, он впервые услышал подобную тишину. Тишину настолько оглушающую, что хочется заткнуть уши. – Я забуду, что ты сказал Изуку. Эмоциональной стабильности тебе и спокойного дня, – проговаривает Тошинори и поднимается. Нет, нет, нет! Не сейчас, стой! – Пожалуйста, подождите! Изуку цепляется за чужой рукав, нарушая все правила личного пространства. За одно такое неприличное и вульгарное поведение, его могли осудить. Возможно, уже осуждает пара официанток, находившихся в зале, а может, и старик-посетитель набирает в браслете номер экстренных служб, но Изуку плевать на последствия. Главное сейчас – край серой ткани в его руке, который нельзя упустить. Нельзя дать уйти единственной надежде. – Если вы мне не поможете, я все равно отправлюсь туда! Не сегодня, значит завтра. Я...я перепрыгну борт ограждения и одним махом окажусь на выделенной платформе! – Нет уж, лучше бы ты притворился мешком угля, как и хотел изначально. Изуку видит улыбку Тошинори, и тиски, до того крепко сжимавшие сердце, размыкаются. Улыбка во все лицо, без стеснения и страха. Словно вот так вот улыбаться – это обыденно для нормального человека, а не для эмоционального террориста. Но, разве Тошинори не террорист? Кто такой нормальный человек? Где эта грань, почему прямо сейчас она теряется из виду, стирается из памяти?

***

– Ради всего, прошу, будь осторожен, Изуку, – в который раз увещевает Тошинори, поджав квадратный подбородок, глядя строго в душу. Изуку отрывисто кивает. Вот они – железные доки, в которых дремлят тяжко груженые электровозы. Его слегка подташнивает, а ладони не перестают обильно потеть. Он и не мог ожидать, что зайдет так далеко. Но он зашел. Они выждали момент, когда камера, направленная к запасному выходу, отвернет свою черную голову в противоположную сторону, и вынырнули из-за прикрытия сцепленного вагона. Тошинори прикладывает браслет к сканеру, Изуку беспорядочно озирается; ему кажется, что сигнал считывается добрых два века. Наконец датчик пикает, разжимая металлические створки. Изуку проскальзывает внутрь, оборачивается, чтобы глянуть из темноты на мерцающие синем пламенем глаза Тошинори. – Тебя ждут в блоке 1А, будь... ...Осторожным, Изуку. Договаривает Мидория про себя, потому что слова эти схлопываются створками дверей, так и оставаясь по ту их сторону. Где это он сейчас? Темно, хоть глаз коли... Всполохи от энергосберегающих ламп едва колышат затхлый воздух, тусклыми бликами трепеща на глянцевом полу. Судя по терпкому запаху, наверняка мазутной смазки и холоду, Изуку в районе складов. Но вот как понять в каком блоке? Он крадется поближе к свету. Отголосками разлетаются хриплые голоса. Наверняка, это машинисты, которые пригнали свои составы в депо и устроились на отдых. Изуку видит, что-то светится на стене. Замирает, даже дыхание перехватывает. 1В, пульсирует белым. Всего-то буква, Изуку едва удерживает облегченный вздох. При таком эхо, любой шорох раскроет его сразу же. 1В! Значит он почти у цели. Помещение тянется вперед, если немного подумать, то должно быть, блок 1А находится немного левее. Изуку не ошибся. Прямо под мерцающей буквой у стены стоит человек. Ждет его? Изуку подходит, не теряя осторожности, все время вслушиваясь в происходящий разговор в депо. – Ты Мидория Изуку? – Да. – Переодевайся, это форма фабричника. Ему протягивают стопку с бельем и сапоги на высокой платформе, и Изуку без колебаний переодевается. Теперь он знает еще одно отличие между работниками городскими и периферийными. Ткань их одежды дешевле и грубее, швы царапали кожу, словно сшили куски парусины. – Оставляй мне свой браслет и старую форму. Вернешься сюда вместе с вечерним рейсом, садись в третий вагон. Я встречу тебя на платформе. Все понятно? – Да. Изуку хочет задать столько вопросов, но понимает, что в данный момент это невозможно. Надо выбрать какой-то один, самый приоритетный. – Как ваше имя? Изуку отдает свои вещи и башмаки. Теперь его не отличить от фабричного, особенно при плохом освещении. Человек одобрительно кивает. – Шинсо, но лучше тебе забыть его. Мне не нужны проблемы, понятно? – Да. – Иди за мной. Изуку вывели из полумрака, и глаза его заболели при встречи с искуственным светом ламп. Они висели гроздьями под высоким вогнутым жестяным потолком, как прожекторы на рампе за сценой огромного театра. Изуку увидел ворота, тяжеленные и затворенные громадной задвижкой. Если платформа депо – сцена, то ворота, конечно, гигантские занавесы. – Эгей, Шинсо, куда это ты убегал? Опять курил втихаря? Машет Шинсо пожилой человек, с черными смоляными усами, но залысинами на морщинистых висках, приглашает поиграть в карты. Они подходят к железной бочке, на крышке которой умещается целый, до сели Изуку невиданный, мир из сигаретных окурков, крошек сухарей и липких луж от сладкого чая, к которым цеплялись разукрашенные карты. Они точно находятся в городе? В городе, где нет ничего, кроме стеклянных туннелей улиц и глянцевых стен? В городе, где температура всегда комфортная, а воздух простирилизован кондиционными фильтрами? – Зря разложился, через пару минут ехать. Шинсо скрещивает руки на груди и расправляет плечи. Изуку только сейчас замечает, насколько он крепок и загорел, а волосы его такие густые и темные, что под белым светом дают фиолетовый отлив. – Э, – икает старик и отпивает из кружки, шмыгая волосатым, огромным носом. – А это что за парниша за тебя спрятался, новенький? Поди-ка сюда! Изуку вопрошающе смотрит на Шинсо, тот лишь смиренно кивает, мол можно. Изуку подходит к этому забавному человеку и здоровается: – Доброе утро, сер. – Э, как говорит! – хохочет старик, ловко слезая с высокого и шаткого табурета. – Что-то ты бледный, сынок, выпей-ка. Железную тару выхватывает Шинсо из рук Изуку и под недовольное мычание старика осушает ее за один глоток. – Нечего всем подряд свое пойло предлагать, пошли! Шинсо переворачивает кружку и ставит ее на крышку бочонка. Разворачивается и направляется в сторону пыхтящего локомотива, громоздкого, совсем не похожего на легкие, тоненькие городские электропоезда. Ну это и понятно, для других целей... – Идем я сказал! – Да! – нагоняет их Изуку, который немного отстал, теряясь все в новых бурлящих мыслях. Побывай в том аду... И что Кацуки назвал адом? Пока что Изуку все устраивало. Ему понравилось с каким тяжелым стоном распахнулся занавес ворот. И ему нравилось сидеть в кабине машиниста, пусть даже и на полу, прильнув к стене. Нравился ритмичный стук колес. Тигиди-бабиди-бум, тигиди-бабиди-бум! Настоящая песня железа! Нравилось слышать, как Шинсо ругается со смешным стариком, сидя впереди на сиденьях. Но все это не было периферией. Это была просто дорога до нее.