Без пульса

Поезд дрожит, цепляясь колесами о рельсы, и со стоном останавливается, и Изуку больно бьется затылком о стену. Песня железа его укачала, и он проспал остаток дороги. – Конечная, выходим, – виднеется голова Шинсо из-за высокой спинки дерматинового сиденья. Забавный старичок еще возится с мигающей панелью. – Да. Они спрыгивают с крутых ступеней и оказываются на бетонной платформе, края которой уже превратились в труху и просел, наполовину утопнув в земле. Земля! Изуку с шумом втягивает воздух, забивая легкие пылью. Он так давно не видел ничего рыхлого у себя под ногами. Точнее, вообще не видел, но откуда тогда это чувство? Оно пробегает мурашками по рукам, забирается под воротник комбинезона, скребет затылок, поднимает каждый волосок на дыбы. – Вижу, ты уже ссышь кипятком от радости, но даже здесь есть свои правила, которые ты должен уяснить, понятно? Шинсо достает из грязного кармана, видимо в него часто лазали мазутными руками, сверток и спички и закуривает. Сизый дым клубится из его ноздрей, скользит по подбородку, источая противный запах чего-то горелого. Мидория едва морщится, прекращая глубоко дышать. – Да. – Вот и хорошо, – выдыхает Шинсо, прикрыв синие веки, кажущиеся такими от большого количества венок подходящих к коже. Видно было, что курить ему очень нравилось. – Будешь ниже травы, авось протянешь до вечера. На фабрики – ни ногой. К воротам, вообще, даже забудь, что они существуют. Ни с кем не говорить, бояться любой тени, – Шинсо ненадолго задумался, смотря на кулак с одним единственным отогнутым мизинцем. – А, да, если все-таки попадешься, ты меня знать не знаешь. Понятно? – Да. Изуку хочет спросить, а что же ему, в таком случае делать весь день, если и шагу ступить нельзя, но машинист высовывается из кабинки, и Шинсо, затоптав сверток, отправляется к нему. – Не опоздай на вечерний рейс, – бросает Шинсо, карабкаясь по ступеням. Через пару мгновений Изуку остается совсем один на пустой платформе, в незнакомом месте, не зная, в какую сторону податься.

***

Изуку сходит по ступенькам и покидает молчаливую станцию. Оглядывается и ничего не замечает вокруг на ближайший километр ходу, кроме утоптанной серой бесплодной земли. Станция находится на ровной пустоши, и от этого подводит под ключицей, а слюна становится вязче и горче. Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть, остался ли омут купола виснуть, но и привычного зеленоватого отлива не видит. Вместо него плотными шмотками теснят друг друга комья грязного пара. Разве воздух здесь не фильтруют? Изуку еще раз обводит взглядом пустой горизонт, и на этот раз замечает кривые столбы дыма. Фабрики? Шинсо запретил к ним приближаться, но не просидеть же на гнилом перроне до самого вечера, правда? Оказалось, станция располагалась не в низине, как подумал Изуку, а наоборот, на крутом валу. Стоило ему немного пройти, как он чуть ли не сорвался с обрыва. Одну ногу Изуку уже занес над пропастью, но ему хватило ума упасть на задницу. С тихим шелестом полетела сухая земля, рассеиваясь пылью по воздуху. Внизу – целый город, но от сюда его не увидать, все застлано смогом. Изуку поднялся, ноги его еще подрагивали, а сердце гулко билось о ребра. Где-то должен быть спуск. Спуск и правда был, в виде старого лифта. Изуку с осторожностью вступил на лист платформы. С его краев, как с консервной банки, с шипением посыпалась ржавчина. Он повернул рычаг и лифт дернулся на канатах, медленно пополз вниз, скребя мертвую землю своим острым боком. Чем ниже Изуку опускался, тем тускнее становилось, а вскоре начали появляться размытые желтые пятна ламп. Воздух потяжелел. Густой, забитый пылью до отказа, оседает на коже, закупоривает альвеолы в легких и с непривычки хочется кашлять без устали. Платформа перестает дребезжать и зависает. Изуку давится кашлем и понимает, что не хочет сходить на землю, которой даже не видит. Все равно что шагнуть в пропасть. И он шагает. Жмурится, стискивает кулаки и спрыгивает. Ступни касаются земли, и их немного жжет от удара. Он двигается вперед по узкому проулку. Глаза постепенно привыкают к темноте, а кашель проходит, но горло и ноздри все равно ужасно сухие. При случае нужно будет найти воды и намочить рукав, чтобы дышать через ткань. Тихо. Очень тихо. Изуку прилично прошагал вглубь города мимо низких вымазанных бетоном домов, но не услышал ни шороха. Конечно, вряд ли здесь хоть у кого-то есть круглосуточно трындящие стены и портативные компьютеры, но куда же подевались голоса, шумы и шаги? Неужели все звуки съедает воздух? Нет, быть не может. Просто дома – пустые, все пустые. Куда же делись их обитатели? Изуку выворачивает из-за угла и почти врезается в стену завода. Громадный, стоит прямо на площади посреди спального района, ничем не огороженный. Задумчивые болты скрипят на тяжелых затворах ворот – пасти этого черного чудища, ехидно сощурившего узкие желтые глазенки-окна. Еще шаг, и оно проглотит тебя, не разжевывая. За воротами бродят такие же черные фигуры. Острые и высокие, безжизненные железные куклы, конечно, охранники. Нужно убираться подальше, хватит впечатлений на сегодня. Ложь городских властей становиться очевидной, но Изуку пока не решил, что сделать с открывшейся ему правдой. Одно он знает точно, забывать увиденное он не намерен. Изуку разворачивается и сшибает ногой какую-то железяку. Она грохочет так, что слышно, наверное, даже сквозь туман под самым куполом. – Кто там, стой! Изуку столбенеет, ноги не гнутся, дубеют, врастают в землю. Все что он хочет – ринуться со всего маха вперед, но когда он смог оттолкнуться тяжелыми подошвами, то уже барахтался в крепкой хватке четырех черных рук. Его втаскивают за ворота, и Изуку видит, как слюнявые челюсти щелкают, скрежеща зубами. Они его сожрали. – Кто такой? Почему колобродишь? Сейчас рабочее время! Изуку толкают взашей, и он шлепается на сухую холодную землю, обдирая песком кожу на локтях и коленях. Страшно. Он не разбирает слов охраны, ему слышится рычание бешеных псов, чудятся ошалелые красные глаза и игольчатые вздыбленные шкуры. Он пятится на заднице, боясь повернуться спиной. – Называй свое имя! – Кацуки, эй! Кацуки! Ты чего это тут расселся? – Изуку вертит головой, пытаясь отыскать, кто выкрикивает знакомое имя. – Вставай, давай! Его встряхивают за плечи и отрывают от земли. Изуку цепляется за руки парня и пытается унять дрожь в коленях. Он смотрит на него, волосы прямые и темные до плеч, кареглазый, широкие передние зубы-лопаты торчат из-под тонкой верхней губы. Под подбородком мокрый платок. Изуку не мог знать этого человека, но очевидно, его знал Кацуки. Значит, ему можно верить, больше, чем себе. Парень кивает и отпускает плечи Изуку, немного отходит: – Ты его знаешь? Почему он не на работе? – накидываются на него псы-охранники, но парень и не думает их бояться. Распрямляет плечи и выпячивает широкую грудь. По виду он выше и много сильнее их обоих. Рядом с ним они уже не кажутся призрачными берсерками, а скорее шавками с паршой на костлявых боках. – Простите, господа, это мой младший братец, Кацуки. Я забыл дома свой таллоник и попросил его сбегать за ним. Наш дом, вот он, прямо перед вами, – парень указал на подворотню, в которой и схватили Изуку. – Почему он тогда пытался убежать? – Да он пугливый малость. Сами поглядите, какой бледный и худой, мы его городским между собой кличем. Правда похож, да? – Идите работать! – отмахиваются шавки с призрением скалясь на парня. Вот они, значит, какие городские со стороны. Ну и мерзкие же. – Ну, ничего не поделаешь, не любят тут моей болтовни, – вздыхает парень и забрасывает руку на плечо Изуку. Куда-то уверенно направляет, и Изуку покорно трогается в ногу с ним. – Я – Киришима, и ты ничегошеньки мне не должен за спасение, такой уж я великодушный. А ты что за чудик и откуда вообще такой свалился? – С обрыва. Я – Изуку Мидория, эмоциональный эксперт из центрального округа, в UA работаю. Киришима застопорился так резко, что Изуку запнулся о собственную ногу и чуть ли не упал. В который раз за сегодня. Рука на его плече будто потяжелела. Он посмотрел на Киришиму, лицо его застыло, смешные зубы скрылись под плотно сжатыми губами, глаза остекленели... И через секунду он отмер, и громко расхохотался: – Знатно ты меня поддел! Но все же, откуда ты, такой зеленый чудик? – Я не солгал, – нахмурился Изуку. То, что его приняли за шута горохового, несколько оскорбляло. – Ты назвал меня Кацуки, почему? – Да так, первое, что в голову взбрело, вот я и... – Ты знаком с Кацуки Бакуго? – прерывает Изуку. – Я должен буду его осудить. Киришима снова зависает, на этот раз вонзая всю пятерню в плечо, по ощущениям, до самых лопаток. Изуку жмурится и едва шипит от боли: – Я не собираюсь судить его. Я здесь, чтобы помочь Кацуки. – Когда ты должен уехать? – тихо, но четко спрашивает Киришима. Такой тон не оставляет сомнений. Ответишь не правду, и тебе больше не жить, но Изуку и не собирался врать: – Сегодня, вечерним рейсом. – Отлично, мы успеем. Пойдешь со мной, Изуку Мидория. Еще бы. Как будто у него выбор есть.