Без пульса

Последний этаж башни UA упирается стенами в купол и срастается с его гранями. Они мерцают зеленью от колючих ударов песчаных вихрей, которые накатывают на прозрачный круп свирепыми свистящими волнами. С такой запредельной высоты городская агломерация видна как на ладони. Центр мегаполиса – белая, подвижная, раздутая вошь, которая жадно высасывает соки, нервно шевеля многочисленными коленчатыми лапками, испуская яды. Периферия – псина, полудохлая, почти полностью осушенная жирной заразой, чахнет в смоге, огражденная стенами со всех сторон. Она бы и рада была наконец издохнуть, но как только гнусный паразит чувствует, что высасываемая кровь начинает горчить и разить смертью, он отступает. Смиряет свое ненасытное чрево. Выжидает, когда псина оклемается, со стоном поднимется и поковыляет дальше по бесконечной дороге через пустыню. Вошь знает, если псина умрет, то и ее праздной жизни придет конец; в мире, где ни осталось ничего кроме палок, камней и пыли, эти двое несчастных обречены продолжать скитания вместе. Если, конечно, в один миг, собака не тряхнет тощей спиной и не сковырнет когтистой лапой вши. Тошинори отошел от стекла. Где-то там, в южной части периферии, сейчас плутает его Изуку. У парня наконец-то появились вопросы к этому миру. Что ж, в таком случае, пусть ищет на них ответы самостоятельно, Тошинори не будет навязывать свое мнение. – Десять-сорок, ты открыл дверь машинного склада, который смежается с выходом к станции южного грузового депо. Что это, если не прямое нарушение? Снова превышаешь свои полномочия для получения личных выгод, а, Тошинори Яги? – На то они и полномочия, чтобы ими пользоваться, – огрызается Тошинори, оборачиваясь лицом к диктатору. Любит Все-за-Одного устраивать посиделки, правда ни чаем ни печеньем никогда не угощает. Отвратительнейшая, чванливая личность. Полная противоположность Тошинори, который считал себя Одним-за-Всех. – До чего же вы все гнусные, рецидивы, – сипит диктатор, противно дребезжа чайной ложечкой об золотой ободок тончайшего фарфора. Еще одна его мерзкая причуда – вожделение к изящному хламу, вроде чайных сервизов. – Думаете, раз таблетки на вас не действуют, вы чем-то отличились? Он отпивает из чашки и блаженно вздыхает. Наверняка, жмурится от удовольствия, но этого не увидеть. Лицо его – обваренное. Распаренную кожу кое-как натянули пять ортодоксов на кости черепа, но вышло, мягко сказать, не красиво. К дыркам ноздрей подведены воздуховодные катеторы, а обезображенная дыра, вроде рта, никаких звуков кроме хрипа давно не производит. И эта трухлявая ветошь в кресле-кровати – их диктатор. Обычный паразит. – Кофе – великая блажь. Возможно, это последний кофе на земле. – Не заикайся, раз не собираешься угостить, – обрывает Тошинори, подходит ближе к диктатору, чтобы лучше слышать его сипы. – Зачем позвал меня? Припугнуть? Так я свое место знаю, мне бояться нечего. – Что ты, даже не думал пугать тебя, мой старый друг, – сипит диктатор и кашляет смехом. Так долго, что начинает задыхаться и хвататься за трубки катетеров, менять корявым, узловатым пальцем режим подачи воздуха. Тошинори стискивает зубы и молится, чтобы эта рухлядь испустила дух у него на глазах. – Томура, расскажи ему, – кряхтит диктатор, оклемавшись, и отставляет от себя чашку, расслабленно откидывается на спинку кресла. – Да, Учитель. Белые стены просыпаются, переливаются оттенками грязно-серого. – Что, Урарака уже не устраивает, создал новые искусственные мозги? – удивляется Тошинори, обращаясь к диктатору, но тот молчит, даже не шелохнется. – Я – искусственный интеллект, Томура. Создан Учителем. Нахожусь на стадии тестирования, но, вскоре, заменю собой устаревшую модель Урарака. Я подключусь к центральной нейросети и стану контролировать город автономно, без помощи людей. – Да не много ли на себя берешь, машина? – Отнюдь. Мы с Учителем разработали новый препарат. Слеза бога, – стены вспыхнули, проводя демонстрацию новой, бирюзовой пилюли со всех ракурсов, – данный комплекс способен будет подавлять эмоции любовного типа, даже на уровне инстинктов. Он разработан специально для таких рецидивов, как вы, Тошинори Яги. – Вижу, ты совсем впал в маразм, Все-за-Одного! – вскрикивает Тошинори, сжимая кулаки. – Ух, давно я не слышал такого фееричного бреда! Твое виденье народа будущего, как смиренного безэмоционального стада – глупа до колик! Нельзя лишить человека чувств, сколько бы ты не пытался. Я убежден... – Ваши убеждения абсурдны, – прерывает громкий раскат механического голоса, и Тошинори прикусывает язык от неожиданности. – Эмоции должны быть уничтожены во благо людей. По вине эмоций пары политиков началась Третья мировая, и привела она почти к полному исчезновению человечества как вида. – Жаль, что почти, – цедит Тошинори сквозь зубы, но мегачувствительные процессоры фиксируют колебания воздуха, обращая их в слова. – Вы что, называете себя врагом человечества? – Я не желаю такого будущего человечеству! – Не забывайтесь, Тошинори Яги, – пресекает компьютер и стены гаснут, картинки божьих слез стекают к ногам Тошинори и обступают со всех сторон, не давая и шагу сделать. – Вы скоро перестанете быть нужным Учителю. А до тех пор, лучше бы вам подумать о Мидории Изуку и его дальнейшей судьбе. Вы же не хотите ему учести, которая постигнет всех эмоциональных террористов, отказавшихся от тестирования нового препарата? Тошинори молчит. Что он может? Кричать во всю глотку о революции, стать ее главой? Заставить собаку стряхнуть с себя вошь? Он думал об этом множество раз, но никогда не приходил в своих мучительных спорах к согласию. Этот паразит настолько толст, настолько глубоко вгрызся челюстями в хребет, что стал уже частью спинного мозга. Если попытаться потеснить его, то выдерешь вместе с гадом и позвоночник.

***

Лента конвейера была бесконечной. Она наворачивалась огромными лопастями и пускалась по кругу снова и снова. Без устали, до одури и ряби в глазах. На Изуку натянули перчатки, противные и склизкие, словно по локоть его обхватила жабья кожа, навязали на нижнюю часть лица мокрую марлю и потуже затянули на затылке. Но от вони мусора это не спасало. А он все прибывал и прибывал зловонными кучами вместе с бесконечной лентой, и его нужно было разбирать. Рыться в нем, проводить сортировку. Изуку начинало подташнивать. Ноги гудели от непривычки долго стоять, плечи тянуло от сутулой позы. Но голову кружило не от этого. Изуку чувствовал, что больше не может сдерживаться, столько вопросов наводнило сразу, что они своей массой готовы вытеснить мозги через трубки носоглотки, ушей и просочиться даже через слезные канальцы. Но Изуку пытался их все удержать, цепляясь то за одну шальную мысль, то за другую. Почему рабочих заставляют сортировать отходы, если с этим вполне могут справиться роботы? Почему за конвейером стоят люди всех возрастов, вот, слева от него девочка, едва дотягивается до вонючей ленты! Почему никто не смеет прервать этот безумный цикл? Почему все молчат? Почему некоторые работники такие странные, с стеклянными глазами, с ватной, развалистой походкой, только и делают, что молча таскают ящики с новыми отходами, ссыпают их на ленту не глядя? Почему надзиратели вооружены дубинками? Почему одного такого стеклянного человека избили, а он не сопротивлялся, только тихо мычал? Почему, почему, почему?! Изуку качнуло. Голова раскалывалась, пара резких слез проступила на глаза. Кажется, он понял почему Киришима так старательно затянул его марлю. Иначе бы он давно заговорил и ни к чему хорошему это бы не привело. Высокая фальшивая нота зависла в пыли воздуха на пару мгновений. Изуку почудилось, что этот звук – его мысли, скрученные в тугую свистящую спираль, но он ошибся. Бесконечная лента с ударом остановилась. По всему помещению фабрики прокатились металлические хлопки, и снова муть воздуха устаканилась, стало тихо. Та же тишина, что и тогда в кафе. Хочется зажать уши. Рабочие, чуть ли не синхронно повернулись, а Изуку припоздал. Встретился с раздраженным взглядом Киришимы, и тоже спешно повернулся. Все стали стягивать перчатки и класть на пустую ленту. Изуку повторил. Длинными вереницами они выползли за ворота, вонючие и мятые, похожие на мусор, который разбирали минутой ранее. Когда они прошли вглубь улицы и скрылись от желтых глаз фабрики, Киришима схватил Изуку за плечо и рывком завернул в узкий проулок. Изуку сдернул марлю и думал начать выплескивать вопросы, но Киришима беззвучно пригрозил ему пальцем, как делают неразумным пятилеткам, и Мидория прикусил губу. Они шли молча, согнув коленки и держась ближе к стене, часто останавливались, приподнимая голову и оглядываясь, иногда кидались на землю и припадали к ней ухом. Точнее, все эти странные вещи с ловкостью выделывал Киришима, а Изуку неуклюже копировал, стараясь изо всех сил. Так они протискивалтись сквозь захламленные задворки и подворотни еще минут десять. Самые долгие десять минут в жизни Изуку. – Задавай уже свои вопросы, чудик, – остановился Киришима, распрямляя спину. Дальше он двинулся уверенным, быстрым шагом. – Больше не надо слушать землю? – тут же спросил Мидория, обстукивая пыль с ладоней. – Слушать землю? А, нет, пока не надо, но еще придется. Когда дойдем до южных ворот. Южные ворота? Еще одно место, куда Изуку, по мнению Шинсо, не стоило и носа казывать. Мидория вобрал побольше воздуха: – Почему мы разбирали мусор? И... и почему некоторые рабочие такие странные, только и делают, что ящики носят? Разве могут надзиратели бить палками? Как так вышло, что даже дети... Изуку начал захлебываться и закашлялся. Но он еще не все спросил, еще не успел спросить всего. Киришима расхохотался. Постучал Изуку по спине так, что что-то в центре груди оборвалось и провалилось в желудок, но, как ни странно, дышаться стало намного легче. – Ну, не подавился? Хорошо, передохни, подыши. Ты, смотрю, сразу пустышек заметил, да? – Пустышек? – прохрипел Изуку. Пустышка, знакомое слово... Так назвал его Кацуки в их первую встречу. – Да, мы их так называем. Это фабричные и беженцы, которые принимают таблетки. Их еще обкалывают всякой дрянью в добавок, поэтому они такие вялые и неживые, – объяснил Киришима, отвернулся и сплюнул в сторону. – А другие, кто за конвейером, что, не принимают таблеток? – Нет, конечно, тупица! – не выдержал Киришима и прикрикнул. Еще раз сплюнул в сторону. Изуку охладил любопытство, видимо своей пытливостью он рассердил Киришиму. Это ведь злость сейчас приподнимает его плечи, заставляет челюсти плясать? – Не знаю почему, но на некоторых эти пилюли не действуют. Да и потом, даже если бы действовали, им не выгодно превращать всех рабочих в тупых баранов, которые ящики-то с трудом с места на место перетаскивают. – Кому им? – робко пискнул Изуку, но ему не ответили, схватили за шкварник и пригнули к земле. – Ни звука, мы подошли к воротам. Как-то незаметно для Изуку плотно прилепленные друг другу дома стали редеть, а проторенная тропинка затерялась на вытоптанной земле. Они влезли на какой-то старый, кусками осыпавшийся мост, соединяющий края рва под ними и медленно ползли по нему. Им давно никто не пользовался. Изуку дрожал и еле-еле переставлял ноги, сапоги будто потяжелели на пару пудов и никак не давали стронуться с места. Ногу надо было ставить очень аккуратно, он ступал по следами Киришимы, но проржавевшее железо и рассохшееся дерево все равно скрипело, изредка ссыпалась тонкими струйками пыль, нанесенная ветром на доски. Но несмотря на все это, его левую щеку так и жгло пламенем, голову так и клонило повернуться и глянуть, хоть одним глазком глянуть на них. Южные ворота же прямо под ними! Они пересекли середину моста, как послышалось копошение и возня. Это точно не Киришима. Изуку остановился и прислушался. Звуки доносились снизу. Что-то случилось у ворот! Изуку думал не долго, если вообще думал, обернулся и высунулся из-за перил. Взору его представилось нечто невообразимое. Огромные металлические заслоны в стене купола разъехались и из воздушного коридора потянуло ветром, белая пудра дезинфекции заскользила по земле, перемешиваясь с песком. Испуганные, ошпаренные, плотно прижавшиеся друг к другу из тумана возникли люди. Трое: пожилая женщина, молодая и ребенок лет пяти у нее на руках. Семья? Они замерли, не решаясь двинуться на встречу к черным людям, вооруженным автоматами наперевес. Конечно, какой бы дурак решился подойти к таким лбам! И кто додумался, чтобы беженцев из падших земель встречали с автоматами? Изуку встрепенулся, когда один из черных растолкал склеившихся людей. Старуху, женщину и ребенка подхватили под локти и развели в разные стороны. Ничего хорошего не случится, почувствовал Изуку, и видимо, женщина почувствовала это же. Взбрыкнулась, боднула черного головой и вывернулась из хватки, с криками метнулась к ребенку. Короткая очередь. Мать и ее детё распластались на песке. Темное пятно расползлось под ними, жадно впиталось сухой землей. Старуха упала на колени, обессилев, словно дух покинул ее тело. Изуку забыл, как надо дышать. Он закрыл ладонями глаза, но продолжал смотреть на происходящее сквозь щели пальцев. Ему подумалось, что это – его новый кошмар, на смену старому. Да, так и есть. Старый уже притерся, пообвыкся, от него кровь не замерзнет, а сердце не встрянет в горле. Треск. Старуха свалилась с колен плошмя, вниз лицом. Изуку закрыл глаза и решил дождаться пробуждения, уже предслышал, как приятный голос Урараки ласкает слух. Но он ждал и ждал, а голоса все не было. Изуку распахнул глаза и увидел, как бездыханные тела волочат по песку. Он поперхнулся воздухом, почувствовал, что его сейчас вывернет, отшатнулся от перил, оступился, выломал доску. Деревяшка крякнула и стиснула ногу своими острыми зубами-занозами, внизу снова зашевелились черные. Изуку беспомощно глянул на Киришиму, который почти переправился на другой край обрыва, и сердце его сжалось до размера булавки. Он увидел свое тело: его изрешетило пулями, и оно сдулось, как водяной шарик, который одновременно проткнули со всех сторон спицами. Он вырвал ногу из сапога и побежал, как ошалелая псина, на четвереньках. Доски проваливались под ногами, ладони ободрались. Он успел протянуть руку Киришиме. Его дернули с моста, они упали и покатились по склону. Автоматы опоздали с залпом на одно мгновение.