Без пульса

Они пробежали больше мили, когда Изуку наконец выдохся и рухнул на песок. Тело все еще прошибало адреналином – кровь бурлила, сердце билось в глотке, ошалело выталкивало воздух из схлопнувшихся легких, но ноги занемели и не держали больше. Киришима пробежал вперед и остановился, заметив, что Изуку шлепнулся. Погони за ними не было. Киришима вернулся, он шумно дышал через рот, на лбу выступила испарина, но казалось, с легкостью добежал бы до границы южной периферии не сбавляя оборотов. Он помог Изуку подняться. Пару минут они стояли и просто дышали пылью перемешанной с воздухом. – Я, великий и великодушный, спас твою задницу дважды, – заговорил Киришима, едва Изуку смог разогнуться и вдохнуть через нос, – и знаешь что? Ты ой как мне должен! Всю жизнь расплачиваться будешь, чудило несчастное! Изуку вдруг ударили по затылку, да так, что даже челюсти клацнули, и он прокусил щеку до крови. Он уставился на Киришиму. Хотел что-то сказать, но осекся. – Ладно, пошли. Мы забрали немного влево, нужно вернуться. Вернуться. Вернуться домой. Вечер. Рейс. – Который час? – выкрикивает Изуку, сплевывая кровь, налипшую на язык. – Я же не могу опоздать на вечерний рейс! – Спокойно, успеешь, – огрызается Киришима и отпихивает от себя Изуку подальше, как нечто противное и очень надоедливое. – Прибавь шагу. Изуку снова плетется, уставившись в широкую спину Киришимы, изредка запинаясь и всколыхивая дорожную пыль. "Спокойно, успеешь", – его ни разу не успокаивало. Здесь такая темень под слоем черного дыма, что и день от ночи не отличить. Так откуда Киришиме знать, что Изуку может быть спокоен и что Изуку успеет? На этой стороне обрыва строений было намного меньше, словно территорию еще не полностью обжили. По сторонам скучали сваленные в кучу железяки, палки и другие строительные отходы. Иной раз эти груды дымились черным и душили запахом паленой резины. Чем дальше они отходили от обрыва, тем реже Изуку на глаза попадались дома-мазанки в два и три этажа. Так, редкие одинокие склепы темнели посреди пустыря, без забора, двора и куста. Изуку поежился, затылок будто лизнуло холодом. Киришима вывел его на голую поляну, с одной такой курившейся кучей мусора. Принялся обходить ее кругом, а потом откинул в сторону металлический лист шифера, и под ним обнаружилась дверца. Она рамкой отпечаталась в сухой земле и вела, не куда иначе, как в ад. Киришима побарабанил по этой дверце особым образом. Три коротких удара и один глухой шлепок ладонью. Изуку застыл. Он услышал шевеления под землей и боязливо отшатнулся. В следующую секунду дверца всхлипнули, и из-под земли высунулась голова. Женская, туго обвязанная светлым платком, лицо чумазое от сажи и пыли. Она с Киришимой кратко переговорила, и голова юркнула под землю. – Пойдем, чего встал как не родной, – вскомандывал Киришима, наполовину влезший в эту землянку. – Да, – проглотил Изуку и поставил ногу на первую ступеньку. Лестница оказалось длинной, в этом Изуку убедился, когда на весь рост вошел в землю. – Дверь закрой, в лифте родился? – прикрикнули на него снизу и Изуку захлопнул деревянные створки. Свет исчез. Он сглотнул, стараясь просеять мягкую тьму сквозь глаза, но без толку. Он медленно, ощупью переваливался со ступени на ступень, поручни от пота ладоней скользили в руках, как пара ужей. Напрасно Изуку старался успокоить дыхание, оно сбивалось всякий раз, когда снова приходилось выискивать опору под ногой. – Ну ты и чудик, я уж думал поседею ждавши. С этими словами Киришима вручил ему фонарь. Он вспыхнул теплым желтым, и развеял темноту. Чернота скукожилась и спряталась, сгустками забилась в щели и прилипла тенями на каменные стены подземелья. Изуку все так же ступал за Киришимой, а Киришима в свою очередь шел за девушкой в платке. Их шаги невольно совпали, и Изуку слышал будто бы эхо, как оно рождалось и, не успев взмыть к потолку, вбиралось сухой землей. – Спасибо, Мэй, дальше мы сами, – отблагодарил Киришима и отворил невысокую дверь. Девушка, Мэй, кротко кивнула и пошла прочь. Изуку пригнулся, чтобы войти. Они оказались в просторной, по меркам землянки, комнате. Она была теплой и почти не воняла землей, видимо ее протапливали чаще всего. Лампы, не электрические, а стеклянные, с танцующим огоньком внутри, отбрасывали причудливые блики на стены, и серые камни будто бы оживали, начинали то расширяться, то замирать, то плыть куда-то. Они дышали. Комната была пустынной, ряды самодельных лавок тянулись вдоль живых камней и сходились у стола в углу. Там, вооружившись одной лампой с огоньком над стопкой бумаг склонилась женщина. Она едва шевелила губами, а черная острая тень ее на полу встретила при входе как личный сторож. – Мицуки-сан, – отрапортовал Киришима и низко поклонился. Видимо, эта женщина была важной особой. Изуку тоже склонил голову. – Мицуки-сан! Я привел с собой Мидорию Изуку. Он утверждает, что знает, где сейчас Кацуки. Тихий шепот на секунду прекратился, а затем торопливые легкие шаги осыпали половицы эхом, которое тут же сожрала жадная земля. Изуку не поднимал головы. Его вдруг обхватили за плечи, осторожные ладони огладили спину, словно проверяя, не призрак ли Изуку здесь, а он самый, во плоти. А после его плотно прижали к груди. Исхудавшей, но сохранившей остатки нежности, тепла и ласки. Пахнуло затхлой сыростью от одежды и едва уловимым духом мыла от кожи. Мидория вздрогнул. Эти объятья ему знакомы, так может прижать к себе разве что женщина, любящая женщина. Мама? – Изуку, это что, правда ты, Изуку? – его лицо взяли в ладони и с трепетом разглядывали при мерцании огня. Нет, конечно, это не мама. На него, с застывшими слезами в уголках коралловых глаз смотрела измученная женщина. Скулы готовы были прорвать сухую кожу на исхудалом лице. Белые, короткостриженные, жесткие от пыли волосы торчали ежиком в разные стороны. Изуку сморгнул. Еще и еще. Он все это видел раньше. Кацуки? – Вы мать Кацуки Бакуго? – промолвил Изуку. Женщина прекратила любование, руки ее похолодели и отпрянули от Мидории. Вся она ощетинилась, недавняя мягкость исчезла. Теперь она возникла перед ним острая, угловатая и колючая. Глаза просохли и заблестели алым. – Ты все забыл Изуку? Как же ты позволил себе все забыть? – Я не понимаю о чем вы, – язык Изуку заплетался. Его замутило, слюна стала мерзко вязнуть к небу. Что-то наваливалось грузом на плечи. Гигантским грузом, непосильной для него тягой. Что-то ужасно тяжкое зашептало в оба уха. Он услышал: "Оно грядет, оно близко, оно совсем рядом". И правда, совсем рядом, внутри самого Изуку это нечто проснулось, неуклюже зашевелилось бередя внутренности. Затылок знакомо лизнул слизень. Но слизень ли это был все время? Ему стало страшно. – Так вы что, знакомы типа?