Без пульса

– Эйджиро, иди, ты пока что не нужен, – командует Мицуки Киришиме и снова склоняется над столом, шуршит бумагами, ищет. Словно должна непременно говорить строчками из письма, которые выпали из памяти. Киришима разинул рот, но ничего не сказал, лишь почесал затылок. – Ну, раз так, я пойду? – Да, да, ступай, я позову тебя. Изуку не понял и слова из их пустого разговора, но главное Киришима, кажется, что-то да уяснил для себя. Прошел мимо, толкнув плечом, и не забыл притворить дверь за собой. Изуку сглотнул. Они остались наедине. – Вы, наверное, хотите узнать о Кацуки? – неуверенно начал Изуку, не смея шелохнуться. Тени от ламп все так же скакали по камням, бликами освещали лицо Мицуки. Суровая и серьезная, она продолжала выискивать нужную строку в письмах. – Сейчас с ним... – Позже об этом оболтусе, – оговорила Мицуки и перестала ворошить бумагу. Оперлась ладонями об стол и склонила голову. – Сначала, Изуку, я хочу, чтобы ты вспомнил. Мицуки резко выпрямилась, глаза ее в мерцании огней лихорадочно горели. Изуку отшатнулся на пол шага назад, обернулся и дверь ему показалась настолько далекой, что он и в жизни до нее не доберется, с такой-то ношей оттягивающей плечи к полу. А ноша становилась лишь тяжелей, жирела, будто питалась страхами Изуку, и все шептала, шептала. Что – и не разобрать уже; тысячи голосов жужжали ему в уши наперебой. Оно здесь, оно здесь, оно совсем близко! – Я не понимаю... Что я должен вспомнить? Разве я здесь не впервые? Изуку жмурит веки, хватается за голову. Но противные голоса прорывают подушку из тьмы и продолжают заунывно выстанывать свое: "оно рядом". – Успокойся, Изуку, прекрати дрожать. Снова мягкие и теплые руки. Они вытягивают Мидорию из вязкого болота с черными тухлыми мыслями. Руки гладят щеки, ведут, усаживают. Изуку подчиняется, не размыкая век. Он знает, стоит открыть глаза, как ощущения перепутаются с реальностью, руки покажутся не теплыми, а костлявыми и ледяными. – Открой глаза. – Не хочу, – шепчет Изуку одними губами и жмурится плотнее. Боится, что его веки насильно раскроют и выскребут глаза. – Тогда слушай меня и открывай глаза, как только будешь готов, хорошо? Изуку кивает. Сквозь тишину он слышит пляску огоньков и собственное прерывистое дыхание. – Твоя мать, Инко Мидория, была рецидивом. Рецидивы сами берут эмоции под контроль и таблетки на них не действуют. Мы с ней были подругами. Мицуки говорит тихо, четко и через паузы, но Изуку плохо ее понимает. Каждое предложение встает поперек всего тела. Изуку беспомощно стискивает кулаки. Перед глазами пульсируют фиолетовым круги, словно у Изуку под веками открылись еще одни, вторые веки, и теперь он прицепился взглядом к темноте. Из фиолетовой мглы рождаются кривые, страшные образы. Шум грозы, грязь с сапог, длинные, разбросанные по полу волосы женщины. – Она бежала с периферии, во время репрессий. Тогда проводили первые тесты таблеток-блокаторов, погибло множество людей. Твой отец в их числе. На тот момент тебе было пять, моему Кацуки – четыре. Ты жил у нас, пока Инко подыскивала работу. Я, Масару, мой муж, поддерживали ее как могли. Но она уже решилась на побег. Однажды ночью, она подняла тебя, собрала вещи, и вы, вместе с другой волной террористов, покинули периферию, перебрались за стену. Мицуки перестала рассказывать. Накрыла ладонями кулаки Изуку и крепко сжала их, схватилась. Так же, наверно, хватается канатоходец за воздух, потеряв равновесие, или же утопающий бьет воду, захлебываясь. Отчаянно. – Я не осуждаю твою мать, Изуку. Она думала в первую очередь о тебе, о твоем будущем... Какая мать не хочет, чтобы ее ребенок рос и дышал чистым воздухом, был счастлив? Даже если придется принимать чертовы таблетки. Но, Изуку. Когда, когда на следующий день я узнала, что Инко взяли под стражу, я... Изуку не понял, что это за звуки. Полукрики, полустоны волнами разлетались по комнате и глохли, сжирались живыми стенами, сжигались лампами. Понадобилось пару мгновений, чтобы Изуку понял. Это плач. Он встряхнул плечами, сбрасывая тяжелое существо – его страх, и распахнул глаза. Было странно обнимать кого-то. Убаюкивать, позволять чужим слезам мочить плечо, а острым пальцам стискивать руки. Но стало легче. Изуку не допустил и мысли, что ему врали. Все это он знал сам и помнил, пусть урывочно, бессознательно, но помнил. Единственным, кто водил Изуку за нос все пятнадцать лет, оказался он сам. – Мицуки-сан, не плачьте. С Кацуки все будет хорошо. Я не дам его осудить, я что-нибудь придумаю. Он вернется домой. – Нет, Изуку. Мицуки прекратила дрожать в его объятиях и ловко вывернулась из них. Сморгнула, и лицо ее показалось уже высохшим. – Инко была права, она ошиблась только в одном. В выборе места бегства. Мицуки подбежала к столу, схватила лампу и письмо. – Пришли вести от Масару, – начала она зачитывать. – Он объехал все периферии и пишет, что нашел не менее двадцати тысяч рецидивов. Мы готовились покинуть купол вот уже как пятнадцать лет. И, в конце этой недели, мы наконец-то сможем оставить свои землянки и вздохнуть свободно. Изуку, я хочу, чтобы ты бежал с нами. Мицуки огласила это с таким возбуждением и радостью, что Изуку невольно улыбнулся. Улыбался глядя на нее до тех пор, пока поврежденные мозги обрабатывали смысл слов. – Побег? – подскочил Изуку с лавки, чуть ли не уронив головой лампы на стене. – Вы собрались отправиться в мертвые земли? – Не такие они уж и мертвые, раз каждодневно в капкан купола попадают невинные люди. Изуку покачал головой, пытаясь выкинуть три трупа из памяти, но не вышло. Песок, измазанный криками и кровью – навеки собрался осколками под веками. – Почему именно бегство? Нужно просто добиться смены власти... – Не заикайся о перевороте! – рявкает Мицуки и грохочет лампой об стол. – Этот придурок, Кацуки, тоже постоянно тявкал о революции. Не мог подумать своим чугунком, что даже если мы захватим оружейный завод, наши силы и средства ничто, по сравнению с ресурсами города! Ослушался, психанул и где он теперь? Правильно, под стражей! У Изуку челюсть отвисла от изумления. Какая же странная женщина мать Кацуки! Минуту назад плакала, потом сообщила, что глава рецидивов, а сейчас поносит своего сына так рьяно, будто бы он не осужденный террорист, а просто вазу ее любимую кокнул. Ясно, в кого у Кацуки взрывной характер. Интересно, а Масару такой же? – Я не знаю как, но я больше ничего не забуду, – проговаривает Изуку решительно, глядя в свое отражение в коралловых глазах, клянясь себе и Мицуки, выжигая слова на подкорке. – Дождитесь нас. До полудня, в воскресенье, обещайте ждать нас. Меня и Кацуки. – В воскресенье? Ты не останешься здесь? – шепчет Мицуки и зрачки ее расширяются, она подворачивает рукав комбинезона и боязливо глядит на часы. – Двадцать-пятнадцать, пять, нет семь... Киришима! – кричит Мицуки и подбегает к двери, но ее распахивает сам Киришима, словно он все время был за углом. – Мицуки-сан? – Сажай его на экспресс, живо! Бегом! – подгоняет Мицуки Изуку, который тут же онемел, оглох и ослеп одновременно. – Спаси Кацуки! Летит криком в спину, и они топчут его грохотом сапог.