Без пульса

И пустая стекляшка обретает самый чудесный цвет рядом с солнцем.

***

Кацуки проснулся с тяжелой головой. Он приоткрыл правый глаз и закрыл его. Свет включили: стекло, белые стены. Холод кусает за пятки. Жестко. Кацуки поднялся, он не помнил, почему очутился на полу, а уж тем более, как он смог заснуть. Может, упал с узкой кушетки, когда ворочался в беспокойной дреме? Возможно, тело болело, особенно шея и плечи, немота такая, словно его отхлестали дубинками фабричные надзиратели. Фабрика, дом... "Нет, я точно не мог шлепнуться с кровати и продолжить сопеть в обе дырки", — думал Кацуки, добираясь до всклоченной кушетки. Его шатало, башка гудела, мысли текли вяло. Кацуки ничком упал на кровать. К щеке неприятно липла засаленная потом наволочка. Сколько он здесь? Нет, не так: сколько ему еще здесь? Голова, блин. Когда усталость брала верх, и он вырубался, ему всегда снилось одно и то же — смерть. Вот, его подхватывает пара белых халатов и тащит прочь из камеры по стальному коридору. Он брыкается, но тело не слушается, ноги заплетаются, словно резиновые шнурки. Он вдруг падает — и его волокут за шиворот. Тащат и тащат, до тех пор, пока не размажут по стенам. Иногда, в этих кошмарах, Кацуки сбегал. Правда разница была невелика: он ни разу не продвинулся дальше коридора. Коридор никогда не кончался. Но, сегодня, кажется, ему ничего не снилось. Кацуки закрыл глаза и сжал в кулаке край матраса. Он не мог упасть, ведь даже такая узенькая полка, кроватью называлась она только по определению, но... Даже такая доска казалась после отбоя в темноте и глухом тесном воздухе, в бессонных, вытягивающих душу ночах, кровать казалась жутко холодной, пустой и от того огромной. Кацуки переворачивается на бок и поджимает коленки к животу, почесывая друг о друга пятки. Скоро явится Изуку, не хорошо показаться ему мямлей или нюней. Вдруг заметит своими зелеными глазищами, что он слегка дрожит? Прочует, что и он, Кацуки, боится смерти? Автоматические двери с шипением разрезают воздух. Кацуки ухмыляется, жмурится, нащупывая бумажный пакет, оставшийся от блинов под подушкой. А вот и его зеленое чудо пришло. Или же нет? Кацуки оборачивается и приподнимается на локтях. Он понял, что здесь какой-то подвох еще по походке, три глухих ровных шага, вместо привычных пяти хромых подпрыгиваний до стула. А после это: – Меня зовут Мидория Изуку, кодовый номер сотрудника: четыре-ноль-девять-один. Я – ваш эмоциональный эксперт на ближайшие семь дней. Прошу не отказываться от общения со мной и всяческого сотрудничества. В противном случае, вы не сможете вернуться к нормальному функционированию в качестве гражданина. Кацуки вздрагивает и чуть ли не валится с кушетки вперед головой. Он успевает схватиться за край простыни и дергается назад. Променял шило на мыло. Вместо удара по лбу, хорошенько получает затылок. В ушах зазвенело, а слова Деку рассеялись хохотом. Но смеялся не Изуку, Кацуки видел его лицо, бледное и худощавое, неживое. Не его. Во всю тут надрывался сам Кацуки. – Ну ты и подловил, чертов Деку! Засранец! Да меня еще ни что в жизни так не корежило, как твоя рожа сейчас! Ох, мля, – Кацуки подавился, нагнулся вперед и закашлял. Глотку драл сухой воздух, и она смешно сипела, как дырявый клаксон. Кацуки кашлял до тех пор, пока слезы не обожгли глаза, а руки, которые он упер в кушетку, не задрожали. – Пожалуйста, пожалуйста, успокойтесь! Кацуки вдохнул, так больно, словно все легкие ввплюнул, и покосился на Деку. Он ожидал увидеть волнение, страх, тревогу, возможно, самодовольство или усмешку. Он хотел увидеть хоть что-то, что угодно. Но пара тусклых глаз еле еле моргала, а бледные губы расслабленно обвисли, теряя контуры. Деку повозил пальцем по стеклянному экрану, и перед самым носом Кацуки возник полный до краев стакан. Вода в нем была такая же мутная и мертвая, как и взгляд Деку. Кацуки вдруг почувствовал сильную тошноту. – Пожалуйста, выпейте. Это поможет успокоить слизистую глотки и гортани. Не торопитесь, старайтесь делать маленькие глотки. Делайте паузы для дыхания, – отчитал Деку и пару раз моргнул. Он пялился. Без интереса, смущения, цели. Он просто прилип взглядом к стакану. И всё. Кацуки застыл, а потом щеки его вспыхнули от злости. Его что, только что учили, как надо пить?! Этот, чертов Деку, что, считает его за отсталого, или за поехавшего психа?! Да что, пропади все пропадом, случилось! Кацуки схватил стакан и сжал его в кулаке. От резкого движения вода расплескалась, он облил штаны. Ему захотелось назло подавиться и сдохнуть, но он одумался. Иначе не узнает, что за дерьмо происходит. Он выдохнул и медленно, блять, делая паузы, по глоточку, осушил посудину. – Правильно. Молодец. – Ты блять, чего! Деку! – рявкает Кацуки и замахивается стаканом. Он хочет пустить его прямиком в тупой лоб этого стремного Деку, но снова сдерживается. Узкая ладонь Изуку тоже замирает над предметной панелью. Мертвый взгляд строго направлен на Кацуки. Ждет. – Вы не собираетесь бить стакан? Было бы хорошо, если бы вы поставили его на место. Грязную посуду необходимо убрать и обработать. Это азы личной гигиены. – Мне все равно, что там тебе ударило в голову, но еще раз шлепнешь что-нибудь подобное, и я за себя не отвечаю, – шипит Кацуки и скребет стаканом по полке. Она с тихим механическим шелестом исчезает в стене. – Простите, а что означает шлепнешь? – Чего? Кацуки думает, что ослышался. Кацуки хочет так думать. Но чертов Деку достал блокнот и тычет в него концом ручки. – Не могли бы вы разъяснить лексическое значение слова шлепнешь? – повторяет Деку. Голос его звучит немного неровно и тише обычного, с шорохом. Это волнение? Или Кацуки снова мерещится. Но Деку продолжает: – У меня есть гипотеза, раз я ничего не шлепал, это слово употреблено вами в переносном значении. Но я все-таки плохо разбираюсь в эмоциональной речи. Пожалуйста, скажите, что вы имели в виду и... – Деку запинается, сжимает ручку так сильно, до скрипа, и бросает кроткий взгляд на камеру. Кацуки наблюдает его действия, и во рту его пересыхает, хоть он недавно выпил мутной прохладной гадости. Это страх? – И прошу вас впредь употреблять в речи нейтральные слова. – Шлепнешь – значит сморозишь, ляпнешь, дурака сваляешь, – бурчит Кацуки и видит, как Деку внимательно ловит каждое его слово, собирает звуки кончиком ручки и торопливо заносит на бумагу. Он очень спешит, он очень боится не успеть, потерять мимолетную живость слов. Кацуки расслабляет брови, и только сейчас замечает насколько сердит и наверняка выглядит паршиво. Затылок зачесался. Мамаша постоянно давала ему подзатыльник, когда заставала с хмурым выражением лица. Кацуки никогда не мог и подумать, что сейчас ему захочется её крутого подзатыльничка. – Понял чего? – Простите я... – Одним словом – скажешь. – Скажешь, это как? – нахмурился Деку. Кацуки фыркнул. Когда Деку успел так отупеть, а? – Все что ты там начеркал, можно сказать вместо слова скажешь, – пояснил Кацуки и понял, что сам запутался. – Ну, дошло? – взмолился Кацуки, на большее сил у него не хватит, но Деку, кажется все уяснил. Он спешно спрятал блокнот и ручку в карман халата. Еще раз покосился на глаз камеры, а после сделал нечто странное. Хотя за это утро он делал много всего странного, больше, чем обычно делал. – Шлепнешь, одним словом – сваляешь дурака, скажешь, – прошептал Деку сумятицу едва слышно и коснулся губ кончиками пальцев. Руки его дрожали. Он улыбался, понурив голову и прикрыв глаза. – Эй, Деку, да что с тобой сегодня? – Кацуки поднялся, встал напротив и вплотную приблизился к стеклу, так что коснулся его холодной поверхности кончиком носа. Деку встрепенулся и отпрыгнул на шаг. Живот Кацуки опять прошибло тошнотной судорогой. Кожу взбрызнул холодный пот. Он знал, предчувствовал. Он не хотел, но он услышал, сквозь стекло, сквозь нежелание, сквозь тошноту: – Кто такой Деку? Кацуки сделал усилие. Еще одно. Открыть глаза и заставить себя смотреть. Деку глядел в одну точку, чуть левее Кацуки. Он вяло моргал, и из мутных болотных глаз, буто сами по себе, сочились крупные слезы.