Без пульса

Сегодня Кацуки ждал прихода Деку больше обычного. Смазанные воспоминания из прошлого терзали разум всю ночь, он не сомкнул глаз и на секунду. Ему казалось, он оглох от тишины и ослеп от мрака. Глаза и правда болезненно колол чистый свет лампы. Пришлось приспустить веки, и короткие ресницы затрепетали. Кацуки сидел на кушетке, подтянув колени к груди и повернув голову в сторону механических дверей. Спустя какое-то время, Кацуки не знал наверняка час прошел или пара минут (часов здесь не было, да и природное чутье его притупилось и зачахло в этой гробнице) вошел Деку. Кацуки приоткрыл глаза, но боль резко усилилась, и он плотно сжал веки. В районе переносицы загудело, заплясали фиолетовые круги. – Меня зовут Мидория Изуку, кодовый номер сотрудника: четыре-ноль-девять-один. Я – ваш эмоциональный эксперт на ближайшие семь дней. Прошу не отказываться от общения со мной и всяческого сотрудничества. В противном случае, вы не сможете вернуться к нормальному функционированию в качестве гражданина. Кацуки не удивился. В горле что-то царапнуло, и он глухо кашлянул, не открывая глаз сказал: – Это твое новое приветствие, Картонный? Ему не ответили. Кацуки нахмурился, собрался с силами и приподнял горячие веки. Деку стоял, поджав нижнюю губу и склонив голову чуть в бок. Смотрел на него мутным взглядом и совсем не понимал в чем дело. – Эй, ты че завис? Доброе утро – мне бы хватило. Тем более, ты уже здоровался так раньше. – Раньше? Кацуки закрыл глаза. Возможно он поспешил с песчаными замками. Непрошибаемый тупизм Деку бесил. До скрипа челюстей. Кацуки выдохнул и продолжил: – Да, раньше. Ты приходишь ко мне уже не в первый раз. – Но разве я не назначен вместо предыдущего эксперта? Он не смог закончить дело, и мне поручили его работу. Вы, наверное, имеете в виду, что я – не первый эксперт? Кацуки вздрогнул. Тут дело не только в странностях Деку. Скорее не столько в них. Ни один гипноз не заставит человека нести полную ахинею с таким серьезным лицом. Кацуки стал припоминать, после какого момента Деку вдруг изменился. Они вроде тогда спорили, Кацуки вспылил и накричал, сказал чего лишнего. Да нет, не может быть, чтобы Деку и правда... – Эй, Картонный, ты был на периферии? Кацуки понимал, что легче со стеной потолковать, но внимательно вцепился воспаленным взглядом в Деку, напряг слух. Сейчас от ответа зависит так много, что Кацуки не хочет прозевать и малейшего шороха ресниц, дыхания, колебания воздуха. – Я вас не понимаю, – Деку не выдерживает пытки, отводит взгляд. – Какой сегодня день? – настойчиво спрашивает Кацуки и скверная их беседа переходит в допрос. – Какой, говори! – Я не могу, я не должен... – Просто глянь на свой браслет и скажи мне, твою мать, какой день! – рявкает Кацуки и заламывает руки, словно от непереносимой боли. – Я не могу нарушить правил. – К черту правила! – Кацуки понимает, что из этой пустышки ответа не выморщишь. Всю ночь он провел в томлении. Глаза Деку, зеленая жизнь, мерещилась ему по углам камеры, где чернота особенно сгущалась. Иногда, эта зелень обступала его дрожащее тело, и со всех сторон накатывала волнами, топила. Надежда на спасение, побег проснулась, зачесалась под ребрами. И теперь он снова обманут. Раздавлен. И ребра его уже до костей обтесаны дикими лапами. Ногти – изглоданы. Он просто хочет знать: – Четверг, сегодня четверг? Кацуки получает робкий кивок головы. Больше ему ничего и не надо. Он падает на кушетке и поворачивается к стенке. Деку что-то болтает. Кацуки чувствует огромную усталость. Она наваливается на грудь, тяжелая, сырая, и вдавливает в жесткий, потный матрас. Кацуки забывается мучительной дремой. Пятница. Кацуки не поднимается, чтобы встретить Деку. Всю ночь, после отбоя, он шарил по камере. Еще раз проверил каждый сантиметр, прощупал стены, стекло. Ничего. Никакого выхода. Никто ему не поможет. Кацуки думал, что готов. Серьезно внушал себе: я – готов. Но теперь упреки матери все чаще бьют по башке, доводя до исступления. "Не смей!", "Не лезь!", "Забудь!". Жаль, но Кацуки пролетел по всем фронтам и вышел круглым идиотом: он посмел перелезть через стену, потому что не смог забыть. Интересно, чего он добился своим одиночным мятежом? Разве что седина в волосах матери расцвела ярче. – Меня зовут Мидория... – Я знаю, – перебил Кацуки и продолжил резать: — Уходи. Не буду. Глотать. Таблетки. Картонный не ушел. Тихо опустился на стул. Поначалу его присутствие раздражало Кацуки, но Деку сидел тихо, беззвучно. Кацуки даже показалось, что Картонный ушел. Когда он обернулся, то увидел Деку, все так же сидящего на стуле и листающего страницы в блокноте. – Вы уже готовы поговорить? – Деку тот час поднял голову, будто уловил на себе взгляд Кацуки, и спрятал блокнот. – Что за книженция? – А, это, – Картонный пожевал губу и промямлил. – Это мое хобби. Я записываю туда слова эмоциональных террористов, которые мне не понятны. Мне нравится их иногда перечитывать и произносить. А у вас есть хобби? Кацуки наигранно улыбнулся. Ничего более жалкого он и представить не мог. Правильно, что этот Картонный стыдился своего увлечения. Напоминает занятие крысы, копающейся в объедках, с жадностью схватывая и лопая ошметки. Напоминает всю его жизнь на периферии. Кацуки улыбается еще шире: – Ух ты, ничего себе, как здорово! А там много слов? Сколько людей ты уже замучал до смерти в этой комнатке? Скольких убил, а, Картонный? На лице Кацуки отразился животный оскал, и Деку двумя руками вцепился в спинку стула. Кацуки заметил это и метнулся к стеклу, Деку подскочил с сиденья и попятился, запнулся о ножку и позорно шлепнулся на задницу. Кацуки разразился хохотом. Деку подобрал выпавший блокнот и поднялся. – Давай, давай, Картонный, врубай тревогу! Пусть меня стукнут по башке и успокоят наконец-таки! Давай! – орал Кацуки, совсем обезумев. Он взлетел на кушетку и стал прыгать, размахивать руками перед камерой. Но Деку ничего не сделал. Вылетел из комнаты, как ошпаренный. Кацуки бушевал не долго. Силы схлынули вместе с гневом. Он упал на колени и закрыл лицо руками. Суббота Кацуки думал, что он до смерти напугал Картонного и в конечном итоге избавился от него. Но он ошибся. Картонный снова сидит напротив. Кацуки слишком наивен, а как же. Его будут изводить этой бледной куклой до самой кончины, до самого последнего вдоха. Все что осталось – вера, что он не встретит "Мидорию Изуку четыре-ноль-девять-один" в аду. Ах, точно, периферию ему не видать, значит и ада тоже можно не бояться. Сегодня Картонный задержался подольше. Кацуки подали его восхитительный обед – серую пилюлю на блюдечке и стакан воды. Кацуки знал, что надо делать. Он медленно, маленькими глотками выпивает воду. Ссохшиеся кишки противятся, отзываются резью и противным урчанием. Последний раз они видели пищу дня четыре назад бедные. Кацуки ставит стакан на место. Стекло звенит, потому что ослабевшие руки дрожат. Он берет пилюлю в пальцы и метится ей в сортир. Попадает и довольно ухмыляется. Он не верит, будто бы эта дрянь насытит его или же успокоит боль. Кацуки скорее поверит, что таблетка – отрава. А что до боли, так вряд ли ее что-то в силах унять. Если бы он только смог увидиться с Деку в последний раз! Ему бы не было так тяжко волочить ноги по длинному стальному коридору! – Зачем вы это сделали? Картонный стоит очень близко к стеклу, а слова произносит отчетливо, растягивая по слогам. А, наверно не в первый раз повторяет. В последнее время у Кацуки появился шум в голове. Поначалу он был неявный, походил на рокот песка. Когда сильные ветра дули над пустырем, Кацуки частенько слышал, как песок скребет крышу землянки. Но шум быстро усиливался. Он едва разбирал речь. – А? Я. Не стану. Глотать. Таблетки. Картонный нахмурился и вышел. Воскресенье Картонный вошел как обычно. Один. При себе не держит ни намордника, ни наручников. Возможно, за поясом у него заткнут блокнот со словечками, но им хотя бы нельзя навредить. – Что, уже пора? – Кацуки встает, держится прямо, но колени его дрожат. – Вы уверены? Отказываетесь принять лекарство? Кацуки кивает и самодовольно улыбается. Быть может, видит себя героем какого-нибудь романа. Он мужественно вынес все испытания и умер за идею. Только вот он не герой. И страх холодит спину, руки, ноги, сердце – все коченеет. Он не понимает, чего Картонный тянет. Чего выжидает? – Вам нужно принять лекарства, не зачем строить из себя мученика и героя. Вы сохраните себе жизнь, а о вашей слабости никто и никогда не узнает. Просто согласитесь. – К черту! Кацуки еле держался. Еще чуть-чуть и он рухнет кулем на пол. Он успокаивал себя тем, что это – последняя преграда. И он не собирался ломать на ней ноги. – Поверьте мне. Я очень прошу, – Картонный едва заметно перевел взгляд в сторону камеры, продолжая лепетать: – вам стоит только добровольно согласиться принять лекарство и тогда... Он не договорил, кинулся к стеклу, прямо к Кацуки. – Кач-чан, слышишь, верь мне. Просто согласись, не бойся. Все будет хорошо, это наш единственный шанс, – сбивчиво тараторил Картонный, глаза его, влажные, блестящие, полные черной зелени, лихорадочно мельтешили по лицу Кацуки. Камера повернулась в их сторону, и Деку отскочил от стекла как пинг-понговый мячик. Кацуки качнуло, и он зашатался, теряя устойчивость. Он попятился назад и оперся о стену. Деку дышал сбивчиво. Он пригладил кудри, на бледном лице капельками проступил пот. Он сморгнул и выражение его снова стало статичным, каменным. Словно никакое волнение не касалось белых щек пару секунд назад. – Вы согласны принять лекарство? Кацуки сглотнул. В ушах били в колокол, сердце стучало в самой глотке. Сведенные колени дрожали и с треском бились друг о друга. Кацуки потихоньку сползал по стене, уставившись на Деку ошалевшим взглядом. Деку неодобрительно мотнул головой и задрал подбородок. Словно приказывал немедля подняться, взять себя в руки. Но разве Кацуки мог! – Вы что, согласны сдаться? – протянул Деку. Знакомый, приятный голос изнывал от бессилия. Заливался в уши, просачивался через поры под кожу, внутрь, туда к сердцу. Ему не важно, сдался ли он, не важно кто победил, он слал лесом принципы всех игр. Ясно же, он устал думать, доверять и ошибаться. Кацуки поднялся, скользя мокрыми ладонями по стене. – Я... – Кацуки замер. Деку сжал кулаки, но Кацуки больше не мог заглянуть ему в глаза, так как Деку уронил голову. Напряженные плечи его подрагивали. Первая пара капель трелью ударилась об пол. Он что, ревет? – Я согласен. Кацуки не поверил, что сказал это. Но слова вырвались сами собой. Наверно он просто-напросто терпеть ненавидел смотреть на плачущего Деку.