Без пульса

Воспоминания Тошинори о месте, куда они спустились, с годами размылись. Превратились в ту серую едкую пыль, что зависала туманом в воздухе. Все вокруг было иссущено, словно затяжные дожди обошли это место стороной. Они вышли к равнине, и на пустыре в мгновение возник палаточный городок. Белая ткань палаток напоминала паруса. Их рвал колючий песчаный смерч, и ткань беспомощно трепыхалась на каркасе. Как корабли, брошенные на якорь во время шторма, выглядели эти несчастные белые крыши посреди черного пустыря. Тошинори успокоился, все не так уж и плохо. Среди толпы замелькали люди в белых халатах. Доктора. Они здесь для какого-то эксперимента. А оперативники и полиция – необходимая подстраховка, ведь люди, отбывающие здесь свой срок, отнюдь не безобидные создания. Этими мыслями тешился Тошинори, пытаясь заглушить внутри себя напряженное гудение. Но его мысли не сходились с реальностью. Тошинори ткнули в бок. Толпа снова расшевелилась. Откуда-то возник Торино и подозвал свой отряд. Тошинори и другие опперативники протиснулись сквозь редеющее людское месиво. Тошинори огляделся и понял: позвали не только их. Их всех растолкали по группкам. Приказали идти следом. Приказали выламывать двери бетонных мазанок. Приказали, приказали, приказали... Тошинори не чувствовал плечо, он намертво отбил его о дверные косяки. Они ввалились в очередной домишко на пару этажей. Сапоги загрохотали по лестничной клетке. Они растоптали сонное оцепенение, и выгнали темноту из коридоров. Дом подскочил, ошарашенный, ничего не понимающий с просони, являя таких же растрепанных, помятых жильцов. Они вытряхивали их из кроватей, срывая покрывала. Тошинори видел немой испуг в глазах простоволосых женщин, видел, как они, еще толком не очнувшись, инстинктивно тянутся к детям, тут же потревоженным. Детвора – лохматые головы и сонные глазки, напоминали совят. Им приказали не трогать их. Да даже если бы приказали? Что тогда? Тошинори не смог бы разлучить крепких объятий. Он выдыхает и проходит в другую комнату. Торино выводит из второй спальни небритого мужчину, худого, в одних широких шортах. Он передает пошатывающегося пленника Тошинори, и велит собрать группу на улице. Тошинори скручивает руки мужчины, хоть тот и не противится. Сквозь кожу вылезают две острые лопатки, уродливые, как куриные крылья. Человек роняет голову, и на тонкой шее видны все позвонки. Тошинори отводит взгляд. Это – не первый. Все мужчины, которых они задержали, были не в лучшим состоянии. Они выходят из подъезда. На улице бардак еще хуже. Тошинори отыскивает своих. Оперативники скучились у какого-то сарая, там они усадили пойманных и заключили их в кольцо, выпятив остроносые ружья. Тошинори впихнул тощего мужчину в круг. Другие пятеро потеснились, уступая место. Мужчина молча опустился на землю и потер вывихнутые запястья. Все будто онемели и уставились на несчастного человека. Тошинори хотел вспомнить человеческие слова, но в голове словно булькала горячая вода. Тошинори открыл рот, но слова так и не вылелись. Он почувствовал себя рыбиной. Красноглазой и полудохлой, с вонючей слизью на плавниках и вспученным брюхом. Он глянул на товарищей, и лица их, которые раньше виделись ему скуластыми, крепкими и красивыми, на деле оказались туполобыми и плоскими, тоже рыбьими. Наверно, Тошинори сошел бы с ума, если бы внезапный вопль не привел в чувства. Хриплые крики катились по двору, а позади них хромал Эйджи Тодороки. Он схватил женщину за волосы и волоком тащил ее по улице. Тошинори сорвался с места.       – Что ты творишь, Тодороки! Тошинори преградил полицейскому путь, вскинув винтовку. Тодороки криво оскалил зубы и отшвырнул женщину в сторону. Она прокатилась по земле и в диком испуге поползла на четвереньках. Тодороки наступил ей сапогом между лопаток. Женщина взвизгнула, вскинула руки, беспомощно вонзая пальзы в сухую землю. Тошинори зарычал и шелкнул предохранителем, спустил палец на курок.       – Тодороки, ублюдок!       – Что я слышу, Тошинори! – Тодороки расхохотался. Глотка его клокотала и сипела, извергая шакалий, дикий визг. Тошинори выпал в осадок и отступил на шаг. Тодороки смеялся, пока не закололо в боку, а лицо не порыжело в тон шевелюры. А после выхватил из кобуры пистолет и пригрозил Тошинори в ответ. – Смотри, у меня тоже есть пушка! – Тодороки взвел курок, Тошинори крепче вцепился в ствол винтовки.       – Отпусти ее, живо! – приказал Тошинори, но Тодороки не двинулся. – Ты нарушаешь приказ!       – Я? Эта сука ткнула меня ножом и хотела бежать, – Тодороки сильнее надавил на спину женщине, та задергалась всем телом, задыхаясь от давления. Тошинори бросил взгляд на ноги Тодороки. Левая штанина в районе бедра была подрана, под ней темным расплывалось пятно. – Вот я и ухватился за ее длинные патлы. Думал их обкорнать, но ты, как всегда, мешаешь веселью!       – Оставь ее. Или я признаю тебя дезертиром и выстрелю.       – Что? Тодороки перестал скалиться. Он сплюнул на голову женщине и нехотя снял ногу. Тошинори опустил оружие, кинулся к пострадавшей. Женщина подняла пыльную голову и, увидев приближающегося к ней Тошинори, поползла прочь. Она не могла подняться, страх связал ей ноги. Она перевернулась на спину и попятилась на локтях, стирая их о сухую землю до кости. Тошинори застыл. Ни разу в жизни никто не смотрел на него так. А она смотрела. В карих глазах Тошинори увидел отражение чудовища. Он – монстр.       – Что, Тошинори? Дама в беде, иди, спасай! – глумился Тодороки. – Как тебе, а, Тошинори? Больной ублюдок! Нравится это чувство, да? Когда загоняешь жертву? Тошинори обернулся. Лицо Тодороки перекосило от наслаждения.       – Ох, не отвечай. Я знаю, нравится! Иначе, что тебе делать в группе оперативников? Занял мое место там, так дай разгуляться здесь, на родине этих отбросов!       – Тодороки! – выкрикнул Торино, и полицейский замолк. Тошинори перевел взгляд на учителя. Да, Торино! Помогите! Скажите, что Тодороки лжец. Он просто завистник! Жалкий, никчемный, злой завистник!       – А ты, Тошинори, что себе позволяешь? Это ли достойное поведение? К отряду, бегом марш! Что? Торино отвернулся и зашагал прочь. Сенсей! Торино! Я не понимаю! Стойте! Разве я не ловил преступников? Но, разве они преступники! Торино, не молчите! Ответьте-ответьте-ответьте! Я сойду с ума, Торино! Тошинори казалось, что он кричал громко, так, что перепонки лопнули в ушах, и он оглох. На самом деле он просто уронил винтовку. Тошинори ощупал лицо. Ах, да, конечно, рот открыт. Но он забыл человеческий язык. Потому что он и не человек вовсе.

***

Они вернулись к палаткам. Выстроили людей в колонны. Сами растянулись ширенгой по периметру и наставили ружья на голые спины. Людская очередь ползла медленно. Человек заходил в палатку и появлялся через какое-то время. Тогда его отводили в другую колонну, в другую очередь, в другую палатку. Тошинори наблюдал за этим вялым действием. Шеренга перешептывалась, перетоптывалась, жужжала. Тошинори стался немой и недвижной статуей. Только зрачки шевелились, плавая в мутных белках. Монотонность нарушилась. Колонны задрожали. Из последней палатки вышел человек. Он был бледен, как смерть, лицо его опало, глаза ввалились в череп и потухли, затерялись в темных подглазинах. Человек сделал пару шатких шагов и свалился. Мертвый. Из палатки выбежали врачи. Они окружили тело, переглянулись и поволокли его за ноги обратно. Подумали, что никто не заметил. Конечно. Прошло какое-то жалкое мгновение. Одна секунда. Но её хватило. Раздались крики и колонны рассыпались. Тошинори прицелился и ждал приказа.        – Стрелять! Не выпустить никого! Стрелять! Тошинори мазал. Наверное, мазал и кто-то еще. Но люди были окружены с самого начала. Тела падали, но Тошинори не слышал грохота. В ушах Тошинори – рыхлая вата. В ушах Тошинори – сгустилась кровь. В ушах Тошинори звенит набатом: это ложь, это ложь, это ложь...

***

Тошинори закрыл глаза и снова открыл. За окнами лупит дождина, как ненормальный. Противные капли стучат по голове. Тошинори закрыл глаза. Под веками память стреляла холостыми разрядами тока. Бум-бум-бум, бах-бах-бах! Тошинори вздрогнул и распахнул глаза. Далекие вспышки молний, словно кто-то очень счастливый подставляет лицо под черные ледяные струи, смеется, размахивает руками и бам-бам-бам! Взрывает, взрывает, взрывает тонны тратила!        – Тошинори! Тошинори! Тошинори на мгновение очнулся и перестал колотить кулаками по столу. Он поднял глаза на Торино. Мутные и желтоватые белки. Тошинори боялся моргнуть. Сначала Тошинори потерялся в днях. Они вернулись в город, а ливень хлещет до сих пор. Из-за тяжелых туч, висевших под куполом, все опуталось сумраком. Работы навалилось много. Постоянные погони, постоянные промокшие ноги и продрогшие кости. На подумать времени ни у кого не было. Тошинори больше не мог преследовать террористов. Он чувствовал, что ему лгут. Лгут о преступлениях этого пацана, лет семнадцати, и другого чуть старше. Его водят за нос, считают за идиота. Все время так было? Почему остальные молчат? Терпят? Не хотят неприятностей? То что они сделали своими руками – самое страшная неприятность. Они все уже за чертой. Тошинори опустился в рейтинге, и его понизили, лишили звания командира.       – Тошинори, ты меня слышишь? Прекрати это. Не можешь совладать с собой даже с помощью лекарств, уходи из команды. Мне не нужны такие разболтанные подчиненные, – отчитал Торино. Тошинори оглянулся. Все вокруг угрюмо сводили брови и выпячивали тупые лбы. Все были им недовольны, его недостойным поведением. Даже Торино, и тот казался мрачным и раздраженным. Тошинори поднялся, пнув ногой крутящееся кресло. Ему осточертело. Ему противны эти люди. Он хочет сбежать от них. Он хочет сбежать от себя. Он хочет выйти на улицу и взрывать гребанный динамит и быть счастливым.        – Да, командир. Тошинори уходит. Его тормозит окрик Торино:       – Куда ты собрался, Тошинори! А ну вернись, у нас есть дела!       – У вас есть, а у меня их нет, – рявкнул Тошинори, и невольно моргнул. Голова затрещала, из глаз осколками искры посыпались. – Куда я иду? Куда я иду! – прокричал Тошинори еще раз сам себе. Он не заморачивался над этим. – Я иду наверх. Я хочу знать, ради чего положил сотни людей.       – Это все равно были преступники, – Торино возник прямо перед лицом Тошинори, преграждая тому путь к лифту.       – В чем же их преступления, старик? – Тошинори с тоской посмотрел на Торино. Черные глаза, седеющие брови, высокие широкие скулы, округлые контуры губ и подбородка. Когда-то это лицо еще привлекало его юношеское внимание. Теперь оно будто выцвело и высохло, сморщилось, как салфетка, постарело. Тошинори толкнул Торино плечом и пошел вперед размашистым шагом. Тошинори отчетливо помнит первую встречу с ним. Его пропустили на этаж Диктатора без проблем и заминок, словно о его неожиданном визите знали давным-давно, и заранее подготовились. Сопроводили в дальнюю комнату, усадили на кусок дивана и даже принесли горячего шоколада с сухим молоком выпить. Тошинори погрел пальцы о бока кружки, но к шоколаду не притронулся. Он поднялся и дошел до окна. Дождь облепил стекло, но даже сквозь сетку капель проглядывали размытые очертания города. И не только города. Тошинори впервые увидел пустынные серые развалины за городской стеной, и сердце его заныло. Он все время глядел в окно на пятидесятом этаже, и каждый раз, неизменно, как бы он не напрягал зрение, упирался взглядом в верхушку стены. Она была муляжем, изрисованным фасадами домов, хорошо вписывалась в городской пейзаж. Сейчас он стоял всего-то на три этажа выше. Какие-то пара десятков метров отделяла его от Истины.       – Прекрасный вид, не так ли? – хриплый нечеткий голос испугал Тошинори. Он отшатнулся от окна и вздрогнул, ошпарив грудь горячим напитком.       – Ах, черт!       – Прости, Тошинори Яги, я тебя напугал? Да, я не совсем репрезентив*, так сказать. Ну да ладно, скоро привыкнешь. Тошинори отставил кружку, в которой еще что-то плескалось, на край стола, стоявшего тут же, перед стеклянной стеной, и глянул на охрипшего человека. Весь черный, в строго скроенном пиджаке с широкими лацканами, и в черной маске, закрывавшей нижнюю половину лица. Возможно, из-за нее человек и говорил так странно, словно смазывая все звуки в один противный и шипящий. Змеиный ропот. Видимая часть лица выглядела не лучше. Бледная кожа странными складками собралась на переносице и шелухой облезала вокруг маленьких подслеповатых глазок. Голова была совершенно лысая. Кости черепа выпячивались сквозь кожу.       – Кто вы такой? – только и смог сказать Тошинори, пропуская человека к столу. Сам он опустился на свое прежнее место на диване.       – Как кто? – человек-гадюка прошипел это как-то по-особенному противно. – Ты разве не жаждал встречи со мной минуту назад? Так раскричался, а выходит, ты и не хотел ничего.       – Диктатор?       – Да, одно из моих имен. Тошинори поморщился. Он поднялся на этот этаж, и оставил все позади. Ему не было страшно, а горячее пятно на груди не остывало, все жарче пекло, вторя сердцу.       – Расскажите мне все. Я хочу знать.       – Что все? Я многое знаю, и, хочу заметить, очень приятный собеседник. А эта гадюка себя не обидит.       – Мне все равно. Я пришел добиться ответа, и вы мне его дадите, – приказным тоном отчеканил Тошинори. Он привык так говорить. Раздавая приказы, он чувствовал себя бодрее и увереннее. Но едва ли такой тон был уместен теперь. Диктатор быстро глянул на Тошинори, словно заново составляя о нем мнение, а после достал из ящика стола серебрянный портсигар, отодвинулся от стола, шкрябая ножками кресла по полу. Он поднялся. Тошинори отметил его умение прямо держаться. Ровная спина добавляла его фигуре жестокости. Диктатор встал на место Тошинори, обойдя лужу шоколада стороной, и закурил. Глаза Тошинори заслезились, он не терпел резких запахов.       – Я проводил тест новых таблеток, – устало начал рассказ Диктатор, а Тошинори весь вытянулся в струну, едва улавливая слова в монотонном шипении. – Новый антидепрессант, обладающий каталитическими свойствами. Отнюдь не простое успокоительное. По рассчетам, оно должно заглушать все эмоции в человеке, оставляя только самую базу. Как страх например, весьма полезное чувство, а вот страсть и агрессия, должны исчезнуть. Радость и сострадание тоже непрактичные финтифлюшки... В общем, ты уловил мою мысль, да? Тошинори кивнул переступая себя. Диктатор стряхнул пепел в лужу и продолжил:       – Конечно, мне как любому ученому, нужны были подопытные. Люди с периферии, так уж исторически сложилось, что самый первый Диктатор отделил эти неплодородные территории от основных, и ссылал туда преступников, ну, ты знаешь это из истории. Люди с периферии, потомственные бунтари и разбойники, как нельзя лучше подходили для этой цели. Тем более, что широкое распространение этот препарат должен был получить сначала за чертой города. Но, у меня не вышло. Лекарство повело себя странно: вступая в реакцию с кровью террориста, оно разрушило молекулы ДНК во всех клетках. А это – мгновенная смерть всего организма. Тест обернулся трагедией. Нельзя было придать дело огласке, ведь люди с периферии народ абсолютно другой – дикий. Думаю, я отдал рациональный приказ о расстреле. Иначе не избежать волнений и восстаний, а это, согласись, уже катастрофа.       – Вы отдали приказ? – подбородок Тошинори дрогнул. Руки зажгло. Ему хотелось придушить этого чахлого змея, уныло рассуждающего о рациональности расстрела. Но Тошинори сдержался. Решил терпеть. Зря.       – Да, и теперь, число трудоспособных уменьшилось почти вдвое! – Диктатор выкинул потухшую папиросу, лужа шоколада зачавкала, пожирая искры. – Фабрики, заводы, технические производства, да те же самые электростанции, все встало! Нам даже не хватает энергии, чтобы разогнать тучи, забившиеся под куполом. Да нас потопит такими темпами! И негде будет подсушить носки.       – Хахаха, – Тошинори рассмеялся надрывным, болезненным хохотом. Он сорвался с места. – Я убил столько людей, а вас беспокоят носки? Да пусть хоть весь город потонет, мне все равно! Катись оно все к черту!       – Как жаль, Тошинори. Ты сперва показался мне умным парнем, – прошипел Диктатор, и уселся в кресло. – Я наслышан о твоих подвигах. Образец оперативника, идеальный солдат? Так мне, кажется, говорил наш общий знакомый. Тошинори сжал кулаки. Торино?       – Не смотри на меня так, как на врага народа. Я вовсе не хотел такого исхода, но, все мы ошибаемся. Но это же ради блага всего человечества. Ты только подумай Тошинори, из-за чего начались войны?       – Из-за того, что кто-то отдал приказ о расстреле! – выпалил Тошинори. Диктатор преобразился. Скрючился, и в одну секунду оказался прямо перед носом Тошинори. Метнулся бесшумно, как гадюка, и напал, ударив кулаком в пятно на груди. Легкие Тошинори слиплись, выплюнули воздух, он упал на диван.       – Неправильный ответ. Ты продышись, не спеши... Давай я отвечу за тебя. Войны из-за избытка чувств. Кто-то что-то не поделил, они не поладили, не сошлись мнениями, э, да мало ли какой еще пустяк! И что? Разве сложно сдуру нажать на кнопку? И зарядить залпом в две тысячи единиц ядерных боеголовок? Ты ведь не глупый, знаешь, что раньше мир не ограничивался пару тысячей километров под куполом?       – Это бред, вся эта философия – чушь, – прокашлял Тошинори. От точного удара он потерял голос. – Человека нельзя лишить чувств.       – Посмотрим, – Диктатор отошел к столу, отвернувшись от Тошинори. – С этого дня все террористы, будут доставляться в башню. Никого больше не отсылать обратно. Периферию невозможно полностью изолировать. Мы регулярно обмениваемся поставками. Так что беглецов, особенно сейчас, будет достаточно. Я разработал новую должность – эмоциональный эксперт. Она будет для видимости. Чтобы горожане не переживали, нужно сказать им, что террористов судят за их преступления. Тот, кто соглашается на принятие лекарств и проходит реабилитацию – возвращается к нормальной жизни, а тот, кто отказывается лечиться, приговаривается к казни. Все просто и красиво, ясно и понятно. Естественно, никого убивать не буду. Эти люди сначала послужат в моем исследовании, а уж дальше, как говорится...       – Я не стану в этом участвовать, – прервал Тошинори решительно.       – Станешь, я уже назначил тебя командующим над всеми отрядами.       – И что с того? Вы меня не принудите!       – Я не настаиваю. Просто думал, что ты охотно согласишься. Когда с периферии хлынет поток беженцев, женщин с детьми, как ты думаешь, детей нужно судить так же, как взрослых, м-шш? Последняя буква прошипела с насмешкой, Тошинори широко распахнул глаза. Если он согласится, то станет потворствовать этому человеку, покорится его глупым и губительным идеям. Но если откажется, то что? Зная всю правду... Возможно, занимая настолько высокую должность, он сможет как-то повлиять на происходящее? Оттянуть время до конца света для этого тухлого мирка?       – Вижу по твоему лицу, что ты определился с ответом?       – Я хочу доступ ко всем помещениям в городе, ко всем складам, дверям, подвалам. Все что закрыто для всех, должно быть открыто для меня.       – Это твое условие? – Диктатор почесал голову, и кожа струпьями посыпалась на плечи пиджака. – Я придумаю что-нибудь.       – Все дети будут отправлены в приюты, и устроены в новые семьи.       – Да как скажешь, хоть сам всех их опекай. Тошинори ушел. Он еще не знал как скоро в его жизни появится Изуку.