Без пульса

Поезд плавно скользил по рельсам. Колёса ритмично отбивали "тага-дага-там", болезненная дрёма витала в воздухе, конденсируясь в капли на запотевшем манометре. — Не напрягайся, молчи. Тебя ранили, ты потерял сознание и много крови, но всё обошлось, а еще Шинсо уронил отвертку, и узел заклинило, но мы всё-таки... — Эй, сказал же, что башка трещит, мочи нет, — оскалился Кацуки. Мидория бы и дальше болтал сумятицу, но почувствовал робкое и слабое прикосновение к голове. Он завис и уставился на Кацуки. Да, это именно Кацуки, его здоровая рука трепала и расчесывала прядки на макушке. — Кацуки, ты?... — опешил Изуку, не понимая, какой ответ желал услышать и нужен ли вообще ответ. — Да вихры твои бесят меня. Спутанные, пиздец. Пока сидел за стеклом, руки так и чесались их подрать хорошенько. — Ваай! — не на шутку испугался Мидория, дернулся под рукой Кацуки, чем только больнее себе сделал. — То то же, — хмыкнул Кацуки, потянув волосы вниз, до приятного покалывания в затылке, и отпустил. Всё же он сильно ослаб. Веки его набрякли и слипались, в голове звенело, тело знобило и потряхивало. А еще ноги. Как же, блять, саднило ступни. — Черт! Кацуки дернул ногой, пытаясь скинуть сапоги, но они будто намертво прилипли к подошвам. — Я помогу! Изуку поспешил стащить сапоги. Кацуки сдержал крик и кусал губу, пока он это делал. — Осторожней, тупой Деку, — шипел он сквозь зубы. — Прости, я сейчас... Господи. Кожа стоп выглядела, будто её усердно обработали грубой наждачкой. Она истончилась, висела кровавыми лоскутами. Скомкалась на пятках. Ногти посинели и вдавились в мякоть пальца, отрываясь от кутикулы. — Как... как ты смог терпеть такую боль? Изуку намочил рукав рубашки Шинсо и с трепетом, боясь потревожить сплошные пульсирующие раны, в которые превратились ступни Кацуки, устроил его ноги на своих коленях и стал обмывать пальчик за пальчиком. При этом он бледнел, даже губы дрожали. Он переживал чужие страдание так же глубоко, как собственные. Кацуки почти чувствовал, как сердце Деку сжимается, а позвоночник прошивает судорога. И всё же ему было приятно внимание. Но боль и общее херовое состояние это не улучшало. — Деку, какого чёрта ты изображал из себя болванку остаток недели? Это всё была часть какого-то охуенно хитровыдуманного плана? — попытался отвлечь внимание Кацуки на разговор. Но вышло как обычно — с добротным наездом. — Нет, я не настолько хороший актёр.— Губы Изуку дрогнули. Тошинори-сан хорошо сыграл. — Я обещал всё тебе рассказать, как выберемся, помню. Ты, наверное, недоумеваешь и ждешь оправданий моего странного поведения... — Я не недо... Как ты там меня назвал? Они почти сутки провели в бегах. Кацуки временами забывал, кто он есть, что уж там до мудацкого поведения Деку и каких-то мудацких обещаний Деку. Но теперь, когда ему напомнили об однажды уязвленной гордости, всё существо его требовало расчета. — Давай, выкладывай, почему вёл себя как тупица. Но я еще подумаю, стоит ли тебя прощать. — Хорошо. Ты имеешь право знать всю правду обо мне, хоть это и горькая правда, Кацуки. Слушай.