Без пульса

Кацуки бежал не разбирая дороги в полумраке дока. Ноги, сбитые сапогами в мясо, разъезжались и оскальзывались, в башке стучало сердце, их преследовали звуки железа: кошмарно громкий стук, кошмарно близкий. Их настигали. Их загоняли. А этот дурак Изуку трясся всем телом, еле шевеля ластами. Нашел время для истерики! — Куда?!— заорал Кацуки, притормозив на развилке коридоров. Глаза Изуку остеклянели и ни черта не выражали. Кацуки здорово встряхнул его, чуть ли не выдернув руки из плеч. — Деку, мать вашу! Блять! Кацуки шарахнулся от очереди шагов, пробаробанившей за стенкой, прижав полуживого Изуку к полу. Извернув под охеренно неудобным углом шею, на бешенные глаза Кацуки попалась табличка со стрелкой: «1–А». — Сука, 1—А, блять! Кацуки вздернул Изуку за шкварник и поволок за собой. И только замерцал свет депо в конце туннеля, как залетали пули-дуры, разрывая воздух и сердце визгами. Они побежали как угарелые, вполуприсяди, петляя зигзагами. С каждым выстрелом дыхание перехватывало, ноги отказывались нахуй двигаться, веки зажмуривались и короткая спышка темноты оглушала, ослепляла, убивала, убивала, убивала. Но Кацуки бежал дальше, умирая-воскресая, потому что хотел выбраться из этого дерьма, потому что видел, как Изуку, эта квашня зеленая, бежала рядом. Они подошли на достаточное расстояние к черному, как-то даже веселенько попыхивающему дымком локомотиву. На достаточное, чтобы от блестящей жестянки с диким воплем рекошетило выстрелы. Как раз такой-то чумной огненный кусок свинца ввинтился Кацуки в плечо, выбил опору из-под ног, опрокинул навзнич. — Кацуки, Кацуки! Изуку едва смог оторвать раненного от земли. Кацуки не отзывался. Его тело колотило, он потерял сознание. Изуку попробовал закинуть Кацуки себе на плечи, но напрасно: Бакуго никак не мог удержаться, пальцы его размыкались, липкий от крови, он соскальзывал с чужой спины. Пули свистали всё чаще, еще секунда промедления подарила бы полиции победу. — Шинсо, Шинсо! — завопил Изуку. Но перемазанный углём парень уже подбегал к ним. Он вылез из будки машиниста с первым выстрелом. Шинсо потянулся к Кацуки, но Изуку отдернулся от его грязной руки. — Сюда, дай его сюда, тупица! — Он ранен, ты занесешь микробы, ты... — Нас скоро пожрут микробы! Ну! Изуку помог Шинсо подхватить Кацуки на руки. Они понеслись к поезду, разгоряченному и пыхтящему, готовому сорваться в любой момент. Усатый дед помог втащить Кацуки в кабину. Сердце Изуку гулко ударило: они выбрались. Но не успел он запрыгнуть на подножку, как Шинсо дернул его за шкварник вниз. Дверца схлопнулась. Поезд задрожал, рыкнул, как железный ящер, и... Тронулся. — Что?! Изуку отпрянул от локомотива: в глазах потемнело, холод припал к щекам, а в горле вспенилась желч. Лампочки трещали и лопались в голове — он не слышал ни выстрелов, ни погони, ни Шинсо. — Открепим состав. Вагоны. Нужно открепить! Эй! Шинсо хлестко ударил его. Задел гематому. Кожа лопнула, у Мидории брызнула кровь. Но он очухался. — Сюда! Поезд успел удалиться на десяток метров, но тащился медленно, за ним можно поспеть. Шинсо увлёк Изуку в промежуток между составом и паровозом. — Не замедляйся! Если пули не достанут — попадешь под колёса! Шинсо ухватился за узел и запрыгнул на сцепку. Изуку продолжал бежать, колено, по которому ударил Тошинори, вихляло и пронизывало каждый шаг сумасшедшей, ядрёной, похожей на электрический разряд, болью. Но Изуку не отрывал взгляда от блестящих стальных колес. От челюстей мясорубки, которые молотили по рельсам всё быстрее и быстрее. — Ты будешь держать узел, чтобы не трясся, а я отвинчу болты и вытяну сердцевину. Понял? — Что? — За узел схватись! Мидория сглотнул, судорожно вцепился в узел и чуть не угодил пяткой под колесо. Он понимал, что вот вот не справится с темпом и оступится. Он действительно оступился, но оперся на сцепку и не упал. — Так! Беги! Не отпускай! Бежать! Слова Шинсо помогли. Изуку сосредоточился на сбивщимся ритме дыхания и ровном отстуке колес. Он даже уловил разницу. Однако поезд шел невозможно быстро. — Черт! Изуку услышал, как что-то звякнуло, а нечто блестящее изчезло в переплёте шпалин. Отвёртка. — Шинсо, отвёртка! — Держать! Шинсо балансировал, упираясь пятками на узкую подложку вагона, и осторожно наклонял туловище. Когда ему удалось зацепить сердцевину, он, как взведенная пружина, медленно разгибаясь в пояснице, тянул за собой неподатливый кусок железа. Но сердцевина плотно сидела в гнезде: в разшатанном крепеже остался ещё один болт. — Скорей! Мидория задыхался. Легкие жгло. Во рту скопилась кровавая слюна и липла к небу, но некогда было сплюнуть. Иначе разорвется ниточка дыхания. Он уже не мог наступить на правую ногу, а подскааивал на одной левой. Мышцы Шинсо натянулись канатами, узлы-вены вспухли на шее, руках. Железо скрипело. В их схватке что-то одно, да порвётся — металл или позвоночник. Раздался треск. Узел распался в руках Мидории, его концы тут же разбежались в разные стороны. — Запрыгивай! Шинсо добрался до зада локомотива и карабкался по маленькой лесенке на крышу. Мидория отпустил узел. Лишившись опоры, он чуть ли не потерял равновесие, но удержался, схватился за поручень и, подтянувшись на нем, пополз за Шинсо. В кабину они провалились через люк. Какого было удивление Изуку, когда он увидел, что кресло машиниста пустовало. Дед показался им из калитки с лопатой, весь мокрый и в угольной пыли. — Долго ты! Так и до поворота не далечо. — Садись за баранку, старый пёс, — Шинсо скинул рубашку и нагнулся, чтобы уйти в качегарню, но дрогнул и охнул, лицо его искривилось. — Шинсо, что такое?! — воскликнул Мидория. — Гребанная отвертка! — выругался парень, поднимаясь на ноги, придерживая поясницу. — Ничего, порядок. Позаботься об этом придурке, понял? — он указал на Кацуки и скрылся. Бакуго приник к стене, зажимая дырку в плече пальцами. Он очнулся, но взгляд его туманился, а лицо побледнело. Изуку сел на пол рядом и попытался отвести руку Кацуки от раны. Тот лишь дернулся, стукнувшись башкой о кабинку, и зашипел. Как забитое животное, он впал в бешенство и не признавал Мидорию. Сердце Изуку сжалось, он подумал, что не осторожным касанием навредил Кацуки. — Кач-чан, эй, Кач-чан, это же я, Деку, — тихонько позвал Изуку, потому что слезы уже давили голос. Бакуго не отзывался. Мидория подумал, что у него могла начаться лихорадка от потери крови. Он дотронулся до лба, вопреки брыканиям Кацуки. Так и было. Горяченный. Он сгорал. — Дедуля, есть у вас здесь вода?Чистая, холодная вода? — Еще бы, как думаешь, на чем едет ПАРОвоз? — пробормотал дед. Он озабоченно крутил краны, пытаясь выровнять давление в котле. — Сбегай к Шинсо в тендер. — Куда, простите? — не понял или не расслышал Мидория. — В зад паровоза, задери тебя медведь! Изуку повторять не надо. Он открыл дверцу и оказался в небольшой комнате, где Шинсо, с лопатой на перевес, махал уголь в лоток. — Шинсо! Мне нужна вода! — Я очень рад! — огрызнулся Шинсо, и застонал, неловко повернувшись. Он завалился на колено, и опершись на лопату, попытался встать. Изуку подбежал к нему и помог подняться, забывая о собственной боли, что как пиявка, портила ему кровь и сводила на нет терпение. Шинсо, тяжеленный и потный, повис на его плече. Большое его сердце отбивало набат. — Ты надорвал спину! — воскликнул Изуку. — А еще лопатой работаешь! — Замолчи, понял? Легче мне что ли станет, от твоих причитаний? — Ты же умеешь управлять поездом. Поменяйся с дедом. — Со стариком? Да что он может? Нам три часа пути. — Шинсо, пожалуйста! — взмолился Мидория. — Иначе мы никуда не приедем, никогда не выберемся из этой заподни. Ты нужен Кацуки. Ты нужен мне, деду, всем! Пока ты еще можешь поднять руки, пожалуйста, не упрямься!... Изуку затрясся всем телом и... заплакал? Да, боль, отчаяние, последнее объятие Тошинори, кровь Кацуки и своя, много крови, пролившейся зазря, взбунтовались в нём, поднялись огромной, девятивальной волной и разнесли в труху последнюю пристань надежды в его сознании. Они катяться в пропасть. Мир вокруг, мир Изуку Мидории, рушится. И он сам держит в руках кувалду и никак не может остановить новый замах. — Ладно. Ты прав. Вытаскивай меня отсюда. Шинсо хлопнул Изуку по плечу. Трижды, прежде чем тот опомнился. Они вышли из тендера плечом к плечу. Дед без лишних вопросов понял, в чем дело. Пока Изуку возился с Шинсо, устраивая его на табурет, Кацуки забылся беспокойным сном. — Заснул... Нужно скорее обработать рану, — пробормотал Мидория и ушел в тендер. Оттуда он вынес литр воды в бутылке без горлышка и какое-то чахленькое полотенце. Рана была глубокой, но пуля не вылетела насквозь, всё ещё сидела, вбившись в кость. Изуку тщательно промыл дыру и наложил слабый жгут из полотенца, перетянув его подмышкой. — Шинсо, могу я порвать твою рубаху? Не хватает бинтов. — Валяй, — отмахнулся Шинсо и пошарил под креслом. Он достал пузырек из коричневого стекла и кинул Изуку. Мидория вытащил пробку и по запаху догадался, что это спирт. — Спасибо. — Старик меня под колеса кинет, — буркнул Шинсо и вернулся к работе. Изуку оторвал полоску от рубахи и продезинфецировал ткань. Из еще одной полоски он сделал холодный компресс на лоб Кацуки. Кацуки постанывал в горячей дреме и выглядел жалким. — Это всё, что я могу, — прошептал Изуку и хлебнул из пузырька. Отвратное пойло. Жжёт горло как блевотина сатаны. Зато сейчас спасает лучше, чем рецепты от городских докторов. Город... Изуку бежал, но не знал куда. И куда теперь? За стену или... Поднять людей на восстание? — Нет, никакой больше крови, не хочу, нет, не нужно крови, я... — Эй, Деку, че ты там опять лапочешь? Башка трещит... — Кач-чан! Изуку чуть ли не кинулся Кацуки на грудь с объятиями, но вовремя остановился. Вдохнув поглубже, он произнес, прикрывая рот ладонью, чтобы не накликать беды, чтобы его слова достигли только Кацуки: — У нас получилось. Мы выбрались.