Без пульса

       – Уж не думал, что тебя занесёт в такое местечко, – в конце концов заговорил Тошинори. Голос его прорывался сквозь молчание, в которое спрятался Изуку. Мидория ничего не ответил, только сильнее вжался спиной в сидение, совсем скрываясь за спинкой кресла. Рядом с Тошинори-саном сесть не хватило духу. Он понимал, что вынудил того заплатить огромный залог, перетерпеть унизительное обращение полисменов, а всё ради чего? Глупое расследование... Прежде чем тронуться, Тошинори кинул взгляд на зеркало заднего вида. Изуку согнулся в три погибели на сиденье, запустил руки в черные, сальные кудри и мелко дрожал, хотя в машине было тепло. Он снова казался тем больным пятилетним мальчиком, которого Тошинори однажды увел из-под костлявого носа смерти. Вырвал из рук матери.        – Изуку, расскажи мне, что случилось. Ты можешь мне довериться. Изуку?        – А? Что? – подскочил Мидория. Взгляд его метался по салону и, словно стыдное, лобное место, обходил опекуна. Тошинори пришлось повернуться лицом к Изуку, чтобы заглянуть ему в глаза.        – Что случилось? Зачем ты полез в базу данных таким, – Тошинори замялся, подбирая слово, чтобы не обидеть, – странным образом?        – Я хотел узнать... узнать кое-что.        – И?        – Это по работе... Для Кацуки, террориста.        – Мне из тебя по слову тянуть или как? Изуку вдохнул поглубже и разом выпалил всё, что терзало его последние дни. Про новые таблетки, ночные кошмары, трудного пациента, будто бы амнезию... Он знал, что нельзя быть слабым, слабым опасно быть, но Тошинори он не смог бы соврать никогда. Тягучая, сладкая, как патока, благодарность вперемежку с кислой гнилью переспелых фруктов – вот, что испытывал Изуку к этому человеку, вот, что за сила сейчас заставляла его говорить. Из набухшего в сознании нарыва эмоции хлынули наружу, принося облегчение, как будто промыли рану.        – Я хотел проверить, есть ли человек по имени Деку, но все мои варианты оказались ложными. Такого человека нет и не было никогда, – закончил Изуку, нарочно ударяя по каждому слогу, успокаиваю себя. Изуку замолчал, и салон снова заполнился тишиной. Изуку трепал пальцами рукав комбинезона, а Тошинори уставился в спинку кресла, что-то напряженно разглядывая. Наконец он встряхнулся и ответил:        – Де-ку, ага. Если ты говоришь, что террорист утверждает, что так звали его друга раннего детства, то вполне возможно, что имя прочитано не по слогам, а по отдельным иероглифам, ведь именно с их изучения дети начинают читать. Какие два иероглифа можно прочитать как Де-ку?        – Я как раз и подбирал варианты, следуя подобной логике, но у меня...        – Изуку, – вдруг перебил Тошинори.        – Что?        – Изу-ку. Твоё имя. Иероглифами можно прочитать как Деку. Изуку распахнул глаза, лицо его стало глупым и плоским, словно у новорожденного. Он широко моргнул, смахнув случайную слезинку, и беззвучно рассмеялся.        – А я знал. Я знал это, – промолвил Изуку, прежде чем снова съёжиться в кресле. Тошинори вздохнул и провернул ключ. Машина мягко тронулась.        – Поспишь у меня сегодня, тебе нужен хороший отдых. И таблетки эти не принимай больше.

***

Единый поток людей внес Изуку в башню, протащил к лифту, утрамбовал в пространство стеклянной кабинки с точностью до миллиметра и понес вверх. Изуку ощущал движение этого мощного людского потока, одинаковый запах пудры и антисептика от тел, четко отлаженный стук сердец. Все в унисон. Изуку двигался с ними, но не как одна из капелек реки, а как камень, брошенный ненароком. Сердце его билось, ох, еще как билось! Звенело! Поперек этого ритма единого города, единого разума. А всё потому, что сегодня воскресенье. День приговора Кацуки. Изуку вышел из лифта и поплелся по коридору. Стальные стены как нельзя лучше отражали блестящую пустоту в его голове, где не осталось ничего, кроме плана: заполнить документы в регистратуре, задать последний вопрос, заверить отказ подписью, передать террориста санитарам. Заполнить, задать, заверить. Заполнить. Изуку остановился, чтобы пропустить встречных людей. Впереди конвоя шла главная медсестра, её неприятная, слишком короткая передняя губа, кажется навечно отпечаталась в памяти всех экспертов. Позади двое тучных санитаров едва тащили рослого и плечистого террориста, а замыкал это шествие Тодороки Шото. Изуку спрятал от него взгляд, но несмотря на это, Шото помедлил напротив и тихо, спешно проговорил:        – Иди за мной. Изуку так уперся пятками, словно пол в любой миг мог закружиться под ногами. Он резко обернулся, но увидел только, как колонна продвинулась по коридору шагов на пять. Догнать Шото сейчас не составит труда, его не заметят. Однако это было неправильно, строжайше не дозволено экспертам ходить на вынесение приговоров чужим пациентам. Но Изуку пошел следом, вспотыкаясь, словно впервые, и чем больше он отдалялся от регистратуры, тем тяжелее становилось передвигать ноги. Так он с оглядкой и тащился за Шото, пока конвой не замер у лифта. Поехать с ними – всё равно, что подписать себе приговор. Изуку встал как вкопанный, не зная, куда ему деть взгляд, куда ему вообще деться. Вот уже двери лифта с шипением раздвинулись, а медсестра занесла лакированную туфельку внутрь, и тело Изуку дернулось, чтобы идти обратно, и только слова Шото удерживали на месте. Шото. Изуку посмотрел на него умоляюще, почти бесстолково-испуганно раскрывая рот. Коллега только слегка кивнул влево, и двери закрылись, великая сила электричества потнула лифт вверх. Изуку невольно проследил за жестом Шото, и увидел пожарную лестницу, давно позабытую всеми сотрудниками башни. Изуку потянул на себя ручку, и та оказалась слишком тугой, неподатливой. Вспотевшие пальцы скользили по металлу, но Изуку приказывал им окрепнуть. Тянул, царапал, и вдруг один одичалый рывок, и дверь распахнулась, чуть ли не сбивая Изуку с ног. Мидория шмыгнул внутрь и карабкался по ступеням, пока в ушах не зазвенело. На 65 этаже Изуку покинул лестницу и, ловко смешавшись с толпой медицинских работников, поехал наверх. Когда двери лифта раскрылись на 99 этаже, куда привозили террористов для вынесения приговора, Мидория не поспешил выйти. Он прислушался, но как всегда в коридоре было до странного тихо. Изуку вдохнул поглубже и широко шагнул вперёд. Снова понадеялся на удачу. За первым же поворотом фигура в белом халате заставила Изуку вздрогнуть. Он юркнул за угол и прижался к стенке, выглядывая на пару сантиметров. Фигура в белом повернулась и показала щеку, помеченную шрамом. Изуку тут же узнал Шото, и вышел из укрытия.        – Зачем вы позвали меня? – осторожно спросил Изуку, приближаясь к коллеге, но в тишине коридора даже шепот превратился в грохот. Шото ничего не ответил, лишь приложил ладонь к губам, а другой рукой поманил Изуку к себе. Мидория не стал спорить – бесполезно – и покорно пошел следом, стараясь ступать как можно тише. В молчании они дошли до входа в отделение, где выносили приговоры. Перед этими раздвижными дверями с двумя вставками едкой платины по бокам, перед этими дверями, которые наводили на Изуку страха больше, чем сами приговоры, Шото остановился. Изуку тоже замер, представляя, что совсем скоро ему как эксперту придется пройти сквозь эти адские врата и протащить с собой еще одну душу. Кацуки.       – Не отставай ни на шаг. Не глазей. Мидория ответил кивком, и они вместе с Шото шагнули внутрь. Изуку бывал в отделении раньше. Ряды узких, стальных дверей, ехидные таблички с номерами, длинные трубки лампочек, бежавшие вдоль потолка, и корридор, холодный туннель, которому не было конца – всё это Изуку вспоминал с каждым шагом. И ярче, и ярче в голове жужжало раскаленное электричество, заставляя дергаться от озноба. Где-то хлопнула дверь, и ,натянутые как струны, нервы чуть ли не лопнули. Изуку хотел оглянуться, но Шото дернул его за рукав, приводя в чувства. Мидория опустил глаза в пол и перебирал ногами, стараясь не упускать ботинки коллеги из виду. Навстречу им попалась еще пара тройка ног, но ноги эти спешили и никакого внимания на Изуку, преступного нарушителя рабочего договора, не обратили.        – Заходи. Изуку поднял голову. Шото открыл перед ним дверь. Из-за плеча коллеги Мидория рассмотрел только угол, да край стены с стеклянным экраном, впрочем долго глазеть ему не позволили, а насильно толкнули вперед. Изуку не шибко удивился, когда они с Шото оказались в смотровой. Здесь обычно и находился эксперт, пока наблюдал за вынесением приговора. По ту сторону экрана комната была просторней, с высоким потолком, и абсолютно пустой, не считая жесткого стула, привинченного к полу в центе, и камеры напротив. Обычно начиналось с того, что подсудимого вводили в комнату санитары и наручниками пристегивали к креслу, затем голос судьи лился из камеры и зачитывал протокол. Изуку с Шото вошли уже на середине чтения, и Мидория обрадовался этому, так как приговоры – зрелище не из приятных, даже если в итоге террорист соглашался принять лекарство. Но неужели Шото позвал Изуку только ради этого? Посмотреть лишний раз? Мидория покосился на коллегу, но тот с нечитаемым выражением смотрел за происходящим. Изуку вздохнул и тоже опустил глаза на экран.       – Признаёте ли вы, Инаса Йоараши, за собой вину, что будучи террористом, нанесли тяжкий вред общественному порядку, а значит и государству? Признаёте, что оказывали сопротивление служащим отряда быстрого реагирования при задержании?       – Да, признаю. Голос террориста был таким же большим, как и он сам. Густой бас громко прокатился по залу и еще долго отскакивал эхом от углов. Сам же террорист, Инаса, даже не поднял головы, чтобы ответить в камеру.       – В таком случае, согласно установленным правилам, прописанным в указе диктатора №3257 пункт 1, чтобы искупить тяжесть преступлений, Инаса Йоашари, вы должны добровольно принять лекарство.       – Согласен. Секунду короткий ответ обрабатывала машина, казалось Изуку слышал, как шуршали ее железные, механические мозги, и вот, в комнату заходит главная медсестра. Перед пышной грудью несёт она блестящий поднос с аметистовой пилюлей и стаканом воды, несет и вздрагивает, словно доверен ей чистейший хрусталь, толщиной с волосок, а не больничное граненое стекло. Медсестра подходит к Инасе и ставит поднос на ручки кресла. Ищет ключ от кандалов и наклоняется над террористом. Инаса реагирует только на щелчок спадающих наручников. Он растирает онемевшие запястья, пустым взглядом уставясь в поднос. Инаса складывает руки перед собой и что-то отрывисто шепчет. Только после этого террорист наконец-то закидывает таблетку в рот и одним махом выпивает воду в стакане. Медсестра торопливо подхватывает поднос и семенит на каблучках к выходу. Навстречу ей уже вышли два белых халата-санитара.       – Скорее. Шото сильно тянет засмотревшегося Изуку за руку, почти больно. Они выходят из смотровой и бегут трусцой, делая один поворот за другим. Изуку уже сбился со счета углов, когда Шото остановился перед дверью со сканером. Он вынул из кармана какую-то карточку, совсем не знакомую Изуку, и приложил к красному глазку. Датчик запищал, и дверь разблокировалась.       – Ни звука. Они нырнули в темный коридор, где единственным источником света были желтые фосфорные трубки. Изуку шел на ощупь, и металлический холод стен забирался под кожу, морозил мозги. Белый халат Шото был хорошо виден, и Изуку старался не отставать от проводника. Вдруг послышались крики, острые, как каленые стрелы. Пронеслись над головой Изуку и, задев самое сердце, полетели ранить дальше. Ответный вопль чуть было не сорвался с губ Мидории, но Шото вовремя подскочил к нему и зажал рот. Изуку вздохнул пару раз, ощущая сильное давление чужой холодной ладони, и успокоился. Надолго тормозить в этом коридоре жуть берёт, и они двинулись дальше. Крики больше не повторялись, и Мидория почти уверился, что ему почудилось. Дорожка из фосфорных трубок оборвалась, добежав до маленькой лесенки из трех ступеней. На крохотной площадке, едва ли не смешной, была дверь без ручки. На этот раз Шото ввел код, и осторожно, чуть дыша, приоткрыл дверь, вставив в зазор припасенную заранее ручку. Он рукой поманил Изуку и поставил его прямо перед зазором, надавил на макушку, чтобы тот слегка пригнулся и велел всматриваться. Щелка была маленькая, едва ли глаз выцеплял пол метра помещения. Но то, что Изуку увидел, сковало тело. Перед ним, шагах в двадцати, стояло медицинское кресло, широкими жгутами к которому был примотан человек. Пусть Изуку и не видел лица, но по круглым плечам, сильным рукам догодался, что это недавний террорист Инаса. К нему подошел человек в халате и в маске. Доктор? В руках его что-то блестнуло и вонзилось в плечо Инасы. Это был ланцет. Он шипом торчал из рубахи, под которой быстро набухало кровавое мятно. Запоздало послышался крик. Полурык, полустон — проклятье загнанного зверя. Врач что-то сказал, маска заглушала, и тут же донесся стук, до судороги знакомый стук каблуков. Медсестра подоспела с препаратом. Шприц воткнулся в шею Инасы, и грубый, кривоватый, как сук больного дерева, палец нажал на поршень. Аметистовая, цвета пилюли, жидкость смешалась с кровью, и нехотя, будто противясь, потекла обратно в тело Инасы. Иглу вытащили. За ней тянулась алая струйка. Изуку затошнило. Ноги ослабли, качнулись, и он сел перед дверью, закрывая лицо руками. На мгновение он перестал ощущать реальность. Очнулся от щипка Шото. Коллега выкручивал кожу на тыльной стороне ладони, и боль, фантастически трезвая и ясная, вернула способность Изуку мыслить хоть как-то. Шото вытащил ручку из зазора, и дверь закрылась не издав и звука. Они спустились с лестницы, Изуку еле волочил ноги, норовя провалиться между ступеней.       – Всё что ты видел – это правда. – зашипел Шото прямо в ухо Изуку, когда они оставили кошмар позади. – Там был Инаса. На нём, на них всех, тестируют новое лекарство. так как старые препараты уже не способны подавить волю террористов. И нет разницы, согласишься ты принимать лекарство добровольно или нет, все они, всех их пустят под нож. Наша работа – это иллюзия. Мы чертовы фокусники, которые ставят эту иллюзию на конвеер, клонируют её и распространяют. Ради единства нашего государства. Ради системы. Каждое слово било Изуку под дых, нет воздуха в легких, и вспышки в голове – ланцет, кровь, игла. Кацуки. В коридоре кто-то появился, и Шото отпрянул от Мидории. Изуку пришлось хвататься за стену, чтобы не упасть.       – И помни, чтобы ты не выбрал, это не должно помещать исполнению своего долга, – громко сказал Шото напоследок и покинул Изуку. Тот, очумелый, поболтался по коридору, но вдруг в момент ожил и помчался к лифту и в голове было только Кацуки.

***

       – Так это и было, если вкраце. Изуку закончил перевязывать ноги Кацуки и бережно опустил их на свои колени, как на подушку. Долгий рассказ закончился неожиданно, словно прервался на самой высокой ноте, и молчание, которое легло между ними было тревожным. Изуку сосреготочился на стуке колёс, Кацуки же плохо соображал и услышанное показалось ему бредовой дремотой.       – Эй, Деку, я что, спал? Изуку приподнял брови и тряхнул головой.       – Нет, ты слушал? А хочешь вздремнуть? Ехать еще долго, есть время. Ты можешь лечь на мои колени и отдохнуть.       – Стоп, стоп. Погоди. Я не въехал в главное.       – О чем ты?       – Ты вспомнил меня, тупица, так? Увидел расправу над террористом и понял, что ваше тупое правительство ебёт и промывает всем мозги. Поэтому и вспомнил, да? Изуку улыбнулся, и эта улыбка не понравилась Кацуки, от слова совсем блять. И голову склонил, словно собирался просить прощения.       – Кацуки, я... Я вспомнил кое-что, но в голове моей тумана не меньше, чем было, когда я ходил под действием пилюль.       – Короче, что ты вспомнил? Изуку вздохнул, запустил пальцы в волосы. Перед глазами Кацуки летали черно-белые мушки, в ушах шумело давным давно, но он заставлял себя держаться. Выкупать что происходит. Это было надо.       – Я понял, что должен спасти тебя. Всеми силами. Я не смог бы жить, зная, что с тобой сделают. Я бы погиб от тоски. Только это желание заставляло меня продираться сквозь все препятствия. Но больше я ничего не помню. Абсолютная пустота. Ничто. И еще кажется, что я был на перифирии, да и паровоз этот мне определенно точно знаком.       – Блять. Теперь очередь Кацуки была удивляться. Он глянул на Изуку, помятого, с подбитым глазом, и только сейчас заметил, что тот сидит вжав кудрявую голову в плечи, стремясь спрятаться от незнакомого мира. Как выпавший из гнезда воробушек, ей богу.        – И что, ты такой шибанутый, что рискнул шкурой ради какого-то смертника? Или что? Думал, ко мне на шею сядешь, раз из тюрьмы меня вытащил? – прорычал Кацуки. Он злился, сам вид бедствующего Деку, аки мученика, доводил его до кипения. А еще его злило то, что он не смог защитить этого сказочного идиота и, скорее всего, не сможет обезопасить его и впредь. Изуку уставился на Кацуки широко раскрытыми глазами. Нервы были ни к черту. Голову бомбили события прошлых суток, из которых то пуля вылетит, то шальной крик. Лицо Тошинори-сана чудилось повсюду, стоит моргнуть. Слезы брызнули из глаз Изуку, он даже не понял что плачет, только увидел, как круглая капля разбилась об пол.       – Я просто хотел, чтобы ты жил. Чтобы все были живы.       – Ты дурень, конченый дурень. Кацуки оторвался от стены, откуда только силы взялись, и приблизился к Деку настолько, что еще чуть-чуть и они стукнулись бы лбами. Здоровой рукой он вытер Изуку слезы с щек, причитывая про "дурня". Но он был слаб. От легкого толчка поезда, Кацуки качнуло как травинку и он навалился на Изуку всем весом. Мидория тут же крепко обхватил его руками и, торопясь, зашептал:        – Я так рад, что ты жив, Кацуки. Сам не осознавая во снах я видел, как обнимаю тебя и мечтал об этом моменте. Теперь же ты ложись ко мне на колени и поспи, пожалуйста. Я буду счастлив, если ты вздремнешь хотя бы пол часа. Кацуки слышал и не слышал Изуку, звуки доходили будто со дна глубокого колодца. Но он чувствовал кожей, как спешно бьется чужое сердце, как тепло обнимают руки. О, сколько дней он не был рядом с человеком! А как давно он был с кем-то настолько близко?       – Замолкни. С трудом Кацуки разорвал это объятье, чтобы коснуться шелка щеки Изуку и прижаться к холодным и соленым от слез губам. И в это мгновение время для Изуку остановилось. Смолк стук колес, исчезла тряска, кажется само пространство сжалось до размера булавочной головки. И реальность затмили горячие, пересохщие губы. Изуку хотелось ответить, прокричать, но тело в раз стало чужим. Он лишь смог покрепче обнять Кацуки за плечи, прижимая ближе, пока в голове носилась как угорелая мысль: пусть это не кончается. Но поцелуй быстро кончился.        – Спасибо, – сказал Кацуки и обмяк в руках Изуку. От такого долгого напряжения он снова потерял сознание.