Задохнуться

Слова Торда неснимаемыми шрамами ложились на его душе, в сознании помутнело, и он на секунды застыл на месте - осознавая, что ему продолжали говорить, пытаясь решить хоть что-то. Он близок к обмороку в тот момент, когда в нем что-то надламывается, и он, слепо глядя в пустоту, тихо, почти шепотом, бормочет все то, ради чего так долго страдал - ресурсы, позывные, армии, базы, задыхаясь, давясь словами и будучи предельно близким к истерическому срыву. Захлебнувшись словами, как будто вновь цепкие пальцы схватили за волосы и погрузили под воду, он треморно дернулся, попытавшись сделать хоть один вдох, но полупанически обнаружив, что не может. Зашедшись удушенным сухим кашлем, дергаясь и горбясь так, что веревки впивались до синих впалых пятен, он закатил глаза и вырубился, повиснув на них. Где-то на периферийном уровне он видел, как Торд подошел к нему, осторожно потрепал по волосам, тихо говоря что-то успокаивающее, а потом вышел, закрыв дверь. В полуобморочном состоянии его мелко трясло в сильной истерике, а по лицу текли неровные ручейки слез. Он даже сейчас что-то видел - их всех, нормальную жизнь, их общее такое светлое прошлое, а в голове набатом било "предатель". Оно ненасытно жрало его, удерживая на границе между реальностью и сном долгие минуты, но потом, все же насытившись, пустили его в темное забытие, и он вырубился. Наутро он очнулся в незнакомой комнате при мягком свете, без сковывающих руки веревок, от которых на запястьях остались въевшиеся и темнеющие следы, в серой и непримечательной кровати. Он сел на ней, вспомнил вчерашнее и беззвучно зарыдал - казалось, после того у него не должно оставаться, чем плакать, но в последние дни у него было так много стресса, что ему, надломленному и дико уставшему, не оставалось ничего более. Сейчас, когда все уже решилось, он мог дать себе быть нормальным человеком и дать отдушину той лавине эмоций и боли, что он пережил. Но, конце концов он, окончательно затихнув и начав хотя бы адекватно дышать, не рискуя словить гипервентиляцию, даже не пытаясь опереться на дрожащие руки, все исполосованные подгнивающими следами, сполз на пол, ощутимо пошатываясь как от нервного срыва, так и от того, что ноги за это время дико одеревенели, и едва его слушались, проверил запертую ручку - ожидаемо, что ему не дали шататься тут свободно. Неожиданно, что его вообще развязали - он на месте Торда держал бы его еще долго, потому что едущие головой люди могли сделать что угодно. В любом случае, он вернулся на кровать, ощущая оттягивающие с непривычки чувства от конечностей - их еще долго придется разрабатывать, чтобы все вернулось в норму. Помимо кровати в помещении была раковина, пустой шкаф, и зарешеченное снаружи окно. Мысли лихорадочно сменяли одна другую, разрываемый противоречиями, он хватался за любую, и, вскочив вновь, он подошел к раковине и включил воду. Сначала один вид своего отражения вызвал у него болезненный тремор - особо четко вспомнилось, как его с ощутимым удовольствием топили, крепкой хваткой держа за волосы и давя на затылок, чтобы не смел перечить. Одни мысли об этом вызывали в нем страх жить здесь и сейчас, а мысли начинали путаться даже сильнее, чем раньше. Острием застряло в нем чувство собственной вины, от которого все изнутри обильно кровотовило, желание сделать что угодно не так, и он слепо уставился на раковину. Единственной адекватной связующей для него с нормальной, объективной реальностью, стала боль - теперь перемежаемая с дикой виной за свой проступок и желание уничтожить себя, чтобы не сделать чего-нибудь еще. Гладь воды ярко напоминала о том, что, если тебе не дают вздохнуть, то ты непреднамеренно давишься водой, пытаясь вздохнуть, а, когда начинает задыхаться, и ты пытаешься сопротивляться, сил очень быстро перестает хватать, и сознание начинает пропадать, а боль, боль в груди никуда не девается, и звенящая пустота в голове от непонимания, что, блядь, делать. А что ему, собственно?... На этот раз он посмотрел на свои воспоминания уже совсем другим взглядом. Словно это действительно решало хоть что-то, чтобы нести хоть какой-то чертов смысл. Руки у него трясутся совсем отвратительно, совсем не похожи на те, что в воспоминаниях, но это никак не мешает держать голову достаточно низко, пока желание подсознательно вырваться не исчезнет, уступив болезненной пустоте. За мгновение до отключения сознания ему почудилось, что Торд достает его из-под воды и вкрадчиво сообщает, чтобы он предупреждал его, когда захочет утопиться, потому что он с радостью ему поможет еще раз. Разумеется, ему лишь почудилось. *** Очнувшись вновь, Том едва ли сдержал негодование от того, что еще жив. На этот раз к кровати его привязали, поэтому он был сильно стеснен в движениях. А на стуле перед ним сидел Торд, уткнувшийся в невнятную книжку, который, заметив, что он шевелится, убрал ее и насмешливо на него посмотрел. - Куколка, что же ты так? Я только развязал тебя, а ты полез умирать. Еще и утопиться не постеснялся - у тебя же наверняка триггеры на этот счет. Так не терпится умереть? Я могу просто отправить тебя в горячую точку, так гораздо проще. - скучающе спросил он, оперев локоть на согнутое колено, а подбородок на ладонь. - Твоя реабилитация пошла к чертям только из-за этого недоразумения. - Не зови меня так. - безэмоционально сообщил ему Том. На деле, его не сильно волновало сочетание звуков, которое с ним ассоциировали, но это позволило ему уцепиться хоть за что-то, чтобы сфокусировать внимание на чем-то реальном. - Интересная история! Я и не думал, что ты моралист и суицидник. - Торд поцокал языком, качая головой, и все еще ухмыляясь. - Ошибся, прости уж. Больше тебя одного не оставлю, не волнуйся. - сообщил он уже серьезно, и Том кристально-явно осознал, что Торд ждал чего-то подобного, и сейчас с удовольствием осознавал, что все рассчитал верно, из-за чего он содрогнулся всем телом, а в голове зашумело. Черт, Черт, Черт. Не дождавшись ответа, Торд продолжил. - У тебя будет что-то около недели на реабилитацию, чтобы восстановить прерванный период и, по крайней мере, поставить тебя на ноги. В прямом смысле слова. - уведомил он, а потом удалился, хлопнув дверью. Минут через десять у Тома появился парень, который назвался Патриком. Его, кажется, приставили к нему, как сиделку, и он, кажется, не умел вообще спать - что ни проснется ночью, а он бодрствует. Он развязал Тома, но тот больше даже не пытался умереть даже несмотря на то, как слишком часто ловил себя на том, что руки непреднамеренно тянутся к шее, желая то ли задушить, то ли сломать ее. Его, кажется, заставляли делать какие-то физические упражнения и хотя бы что-то есть, но он почти не ощущал реальности, часто спал с открытыми глазами и все чаще ощущал желание причинить себе боль еще раз, при этом почти полностью, но неосознанно, лишая себя сна - он все еще почти не ориентировался во времени, мог провести несколько часов, смотря в пустоту, и поэтому момент, когда указанная неделя прошла, пропустил. Когда Торд зашел, он даже не дернулся, хотя и был совершенно свободен в своих передвижениях. Патрик, кивнув вышестоящему, молча удалился, когда тот изображал полную непосредственность. - Твое время на отдых кончилось, Томми. - сообщил он, оставшись стоять с заведенными за спиной руками. Том бросил на него лишь один усталый взгляд - бесконечно-изнеможденный, выдающий то, как ему надоела жизнь и как он, в конце концов, ненавидит Торда, но промолчал. Это не имело смысла. Он успел понять, что его мнение сейчас вообще едва ли хоть на что-то влияло, и предпочел просто смириться. Не без проблем, но он заставил его идти за ним. Ноги все ещё ощущались не слишком естественно, но Торд неумолимо тащил его вперед, кажется, что-то рассказывая, что он слышал словно через толщу воды и удачно игнорировал. Где-то в подсознании орали, что это база Красной Армии, и надо запомнить, что тут такое, но остальная часть сознания отказывалась думать об этом, как и о большинстве вещей в этой жизни. Не то, чтобы его действительно волновало, где он там и как бы это могло помочь Мэтту или Эдду, хоть он и пытался избежать мыслей насчёт этого. Все потеряло малейший смысл, и единственное, что для него оставалось - плыть по течению, молча принимая то, что произойдет дальше. Все испортилось в нем настолько глубоко, что он даже не попытался сопротивляться такому положению дел. Нечто, что делало его нормальным человеком, исчезло где-то в недрах пыточной, и, кажется, навсегда. С момента, как он перестал лежать связанным, Торд заботливо поместил его в информационный вакуум, не давая ровным счетом никакой информации по поводу Мэтта и Эдда, и основной его деятельностью стали импровизированные тренировки, многие из которых он проводил самостоятельно. Видя его ебало ежедневно, Том привык думать о том, как сворачивает ему шею, но почему-то даже не попытался сделать это в действительности. Это оставалось даже для него вопросом. Все это время прошло в тумане и с сильно сбитым режимом, поэтому он даже приблизительно не понимал, сколько времени уже прошло. Не то, чтобы он действительно нуждался в этом или в хоть чем-то еще. Если бы Торд не считал, что его нужно ежедневно гонять на тренировках, не забывая и про попытки научить нормально держать в руках оружие, то он, скорее всего, сидел бы на одном месте, и его, в целом, все устраивало бы настолько же, насколько устраивает сейчас - с умирающим от усталости телом, ненавистной рожей и незнакомыми людьми. Это было тем, в чем Торд ошибся. Он считал, что у Тома могла бы быть хоть какая-то причина сбежать. Он пытался помешать всему, что могло сделать его нестабильным. Это дало понимание, что даже он не осознает, насколько глубоко в нем поселилось смирение.