Я дал тебе всю свою любовь, а ты не хочешь возвращать ее мне.

Сигарета в пальцах дрожит, мерцая ярким светлячком среди кусков тьмы. Дождь мелкий, противный заползает под одежду, не давай ни секунды послабления. Скользит холодными каплями по тонкой коже, очерчивает, словно пальцами торчащие позвонки и теряется в ткани джинс. Она задумчиво хмыкает, вспоминая, что сейчас ее ждут абсолютно в другом месте. Подождут, если она так уж там нужна. Делает глоток ядреного виски прямо из бутылки и жмурится, втягивая с шумом холодный воздух. Посмотрите на нее, стоит под чужим подъездом, словно собачонка, которая возвращается в одно и то же место, дожидаясь хозяина. Окна горят приветливым желтым и белым светом лампочек, на каких-то балконах мелькают такие же маленькие светлячки горящих сигарет. А она одиноко стоит под моросящим дождем, пытаясь высмотреть хоть что-то в темном окне когда-то их квартиры. Кожаная куртка совсем не греет, только добавляет холода в замерзшее тело и сердце. Надо же, сколько они не виделись? Месяц, два, а может всего две недели. Для Октавии эти дни проходили в запахе спиртного, сигаретного дыма и легких наркотиков, которые притащила предприимчивая Рейвен. Что она там щебетала, пытаясь казаться заботливой подругой: " Не хочу, чтобы ты хоронила себя заживо из-за этой хладнокровной суки». А еще Октавия помнит чужие губы на своих губах, запах виски, смешанный с чем-то приторным и руки Рейвен там, где их вообще не должно было быть. Октавия понятия не имеет, то ли подруга пыталась отвлечь ее сексом, то ли просто устала ждать, пока глупая Блейк увидит ее чувства. Увы, секс не принес ничего, кроме тошноты и желания все позабыть. Стереть чужой вкус с губ, убрать глубокие царапины на спине и уж точно забыть чужие стоны. Потому что вина била под дых и тошно становилось от самой себя. Черт возьми, это же была измена. А Октавия всегда считала, что неспособна на такое. Видно ошибалась. И горько, потому что, какого черта он должна быть верной той, которая бросила. Виски снова обжег горло, приятно растекся по пустому желудку и в голове слегка закоротило. Блейк устало опустилась на мокрое сидение своего байка и задумчиво уставилась на полную луну, выплывшую из-за туч. Романофф все не появлялась и Октавия подумала, что возможно Наташа уехала. Снова какая-нибудь важная и секретная командировка, о которой не должна знать обычная девчонка, вроде Блейк. Внутри защемило, но Октавия со злостью отмахнулась от боли. Она пришла сюда не рыдать на чужом плече, пришла просто забрать свои вещи. То немногое, что напоминало Романофф о том, что когда-то в ее квартире жил кто-то еще. Прошел еще час, а может и два — Блейк не смотрела на часы. Дождь закончился, но теперь мокрая насквозь одежда прилипала к телу, заставляя девушку дрожать от холода. Зуб не попадал на зуб, и даже алкоголь не согревал, только пьянил, заставляя с трудом держать себя в вертикальном положении. Руки замерзли, а кончики пальцев, кажется, даже посинели. Черт бы побрал ее и эту идиотскую надежду, что застанет рыжеволосую дома. Ага, конечно. Словно Наташе делать нечего, только сидеть дома в ожидании ее появления. Машина подъехала бесшумно, осветила одинокую, дрожащую фигуру с ног до головы и остановилась у подъезда. Октавия даже головы не подняла, потому что в уме спорила сама с собой, пытаясь доказать, что дальше ждать бесполезно — Наташа не приедет сегодня. Хлопнула дверь машины и хмурая Романофф быстрым шагом подошла к Блейк. Чужая теплая рука скользнула по мокрому подбородку и аккуратно подняла лицо выше, заставляя смотреть на себя. Зелень чужих глаз встретилась с чужой зеленью и два взгляда схлестнулись, словно в молчаливом бою. Октавия молчала, давая Романофф заговорить первой, но агент не торопилась нарушать молчания. Кончиками пальцев она чувствовала холод чужой кожи, а глазами отмечала мокрую одежду и дрожь, сотрясающую тело. Это давало понять, что Блейк сидела здесь не первый час. Идиотка. — Вставай. Голос был снисходительный и безразличный, словно Наташа увидела незнакомого человека. Блейк прикусила губу и, вздернув подбородок вверх, соскользнула с сидения мотоцикла. Но алкоголь и дрожащие ноги сделали свое дело, и чужое тело стало заваливаться вперед, отчаянно делая попытки замедлить падение. Романофф схватила ее за локоть, резким рывком остановив падение и поставив на ноги девушку. Дверца хлопнула снова, и чужой обеспокоенный голос ворвался в мозг Октавии, причиняя боль. — Наташа, все хорошо? Ванда Максимофф обеспокоенно оглядывала дрожащую девушку и хмурую Романофф, пытаясь понять свидетелем, чего она стала. Блейк прикусила язык, самой себе, причиняя боль, лишь бы не ляпнуть что-то из-за чего Романофф оставит ее здесь замерзать. Конечно же, Блейк узнала говорившую, ведь из-за нее вся счастливая жизнь девушки разделилась на «до» и «после». А вот Ванда впервые видела ее и теперь не знала, то ли быть подозрительной, то ли позволить Наташе самой разобраться. — Все хорошо. Голос Романофф стал более мягким, и она с легкой улыбкой взглянула на девушку. Октавии захотелось вырвать себе глаза или сердце, чтобы не видеть этого, чтобы не чувствовать раздирающей боли. Будь ты проклята, Наташа Романофф. Октавия чувствовала, как сильные руки агента тащат ее к подъезду и молча шла, не оказывая сопротивления. А зачем? Она ведь ждала Наташу, подумаешь, она вернулась не одна. А чего ожидала Блейк, сидя на улице и хлеща дешевый виски в попытках обрести внутренние силы. Квартира встретила их теплом и знакомым до боли запахом малины. Наташа грубо помогла Октавии содрать с плеч мокрую кожанку и раздраженно прошипела: — Стой здесь. Даже не смей мочить мои ковры. Ванда остановилась рядом с ней, прислонилась к стене плечом и уставилась, словно думая, что Блейк сейчас начнет бегать по комнате. Хмыкнув, Октавия усмехнулась, и устало прикрыла глаза, пытаясь не оскалиться в злобной гримасе. Максимофф не была виновата в том, что Наташа сделала свой выбор. В этой игре проигравшей была только Октавия. Чистое полотенце ударило в грудь, и Октавия на автомате вцепилась в него пальцами так, словно кто-то мог отобрать его. Открыла глаза и посмотрела на стоящую в дверях Наташу, та смерила взглядом фигуру девушки и задержалась на открытой ключице, которую украшал засос от Рейвен. Октавия это точно знала, потому что чужие пятнышки меток покрывали не только ключицы, но и внутреннюю часть бедер. Внутри что-то дрогнуло от воспоминаний и скрутило внутренности от омерзения. Романофф подошла близко, так что тепло тела чувствовалось и запах гари, пороха и оружейного масла вперемешку с запахом органического жасмина и мускатной розы. Как же Октавия любила этот запах и радовалась, что Наташа снова вернулась живой из опасной заварушки Мстителей. Чужие пальцы скользнули по засосу, нажали на кожу, словно пытаясь причинить боль, а потом рука резко сжала горло. Ванда где-то позади потрясенно ахнула, а Октавия хрипло выдохнув, распахнула прикрытые до этого глаза. В глазах напротив собиралась гроза, казалось еще чуть-чуть и молнии полетят на волю. Хватка усилилась, не давая доступа воздуху, а где-то сбоку Ванда пыталась отцепить чужую руку от шеи Блейк. Октавия не боялась, они оба знали эту игру. Наташа всегда была собственницей и даже в первые месяцы, когда Блейк приходилось раздвигать ноги перед другими мужчинами — Наташа бесилась. Наташа ревновала, пыталась выкупить все ее свободное время и ненавидела видеть чужие метки на ее теле. Октавия ничего не могла поделать, контракт был заключен на год, и от этого года оставалось отработать всего три месяца. Романофф понимала, пыталась принять, но в итоге каждый раз увидев, какие-то метки все заканчивалось именно так — крепкой хваткой на ее шее. — Что решила вернуться к прошлому? Соскучилась по тому, как кто-то тебя трахает? Романофф говорила спокойно, руку не разжимала и, кажется, даже не замечала, что Максимофф вцепившись тонкими пальцами в ее плечо, пытается остановить это. Октавия невольно сглотнула, чувствуя, как возбуждение бежит по венам. Господи, она любила эту собственническую черту Романофф. Но сейчас это было совсем неуместно. Почему Наташа так реагировала, если сама бросила ее две недели назад. Октавия не должна была хранить целибат вечно. — А что тебе есть до этого дела? Сверкнула глазами, бросив вызов, и ударила по чужой руке, давая понять, что пора отпустить. Романофф отпустила, но взгляда холодного и яростного не отвела, казалось, не было бы здесь Ванды, и Октавия уже лежала бы на диване, задыхаясь от боли и наслаждения в чужих объятьях. Воспоминания заставили сглотнуть, а после провести языком по пересохшим губам. Наташа проследила взглядом за чужим языком, а потом прикрыла глаза, выдохнула через нос и, отвернувшись, бросила: — Ты знаешь, где ванная. Чужая спина, обтянутая латексом костюма исчезла в гостиной, оставив за собой тишину и непонимание, которое сквозило из глаз Максимофф. Блейк недовольно хмыкнула и провела кончиками пальцев по горлу, на котором до сих пор чувствовалась чужая хватка. Было слишком мало прикосновений, слишком мало для изголодавшегося тела девушки. Тихо ступая, она молча направилась в ванную, остановившись только тогда, когда Ванда неуверенно спросила: — Что это сейчас было? И кто ты вообще такая? Блейк обернулась и, усмехнувшись, подумала: «Так, я тебе и сказала, милая. Видно ты еще не победила, раз Наташа до сих пор ревнует меня к кому бы то ни было. А если ты не победила, то я смогу вернуть Романофф в свою жизнь. Главное, избавиться от тебя». Подмигнув напоследок Алой Ведьме, она произнесла: — Ревность, дорогая. Это называется ревность. И прикрывая за собой дверь ванной, она наконец-то смогла счастливо улыбнуться с надеждой на то, что все еще не кончено.