Я дал тебе всю свою любовь, а ты не хочешь возвращать ее мне.

— Я так устала. — Ото лжи себе и окружающим? Тони появляется незаметно, словно выплывает из воздуха и Наташа задумчиво признает, что, кажется, совсем растеряла навыки постоянной бдительности. Старк выглядит до жути счастливым и отдохнувшим, ей хочется сказать мужчине что-то, что испортит его сияние тенью, но Наташа сдерживается. Кто как не Тони заслуживает счастья из всех Мстителей. — Я никогда не лгу, Тони. Старк усмехается, отпивает виски из граненого стакана и хлопает по плечу, напоминая этим жестом Кэпа. Наташе становится не по себе, потому что видеть в Старке Роджерса что-то совсем странное. — Тогда, позволь я спрошу у тебя, чем же ты занимаешься вот уже неделю? Романофф переводит взгляд на тренирующихся Ванду и Вижна. Те составляют превосходную команду, и Наташа против воли думает — из них получилась бы прекрасная пара. Максимофф тихо смеется на какую-то реплику Вижна и уходит от его удара ловко, словно кошка. Наташа чувствует в себе гордость, потому что сама научила Максимофф этим приемам. — Тренирую новых Мстителей? Она позволяете себе быть язвительной зная, что Старк все равно не оставит ее в покое, пока не вывернет все, что внутри наружу. Тони прекрасный друг, но он помогает по своему, заставляя пройти все круги Ада, если ты что-то скрываешь от самой себя. — Да ладно тебе, Романофф. У тебя в квартире уже неделю проживает Октавия Блейк, с которой ты, кстати, рассталась. А сама ты смотришь на Ванду взглядом грустного щенка. И бьюсь об заклад, что Максимофф совсем не может понять ситуации, которая происходит сейчас. Наташа раздраженно поджимает губы, с трудом удерживая руку от того, чтобы потянуться к пистолету и убить надоедливого Старка. Господи, лучше бы она помалкивала и не говорила той фразы. Возможно, сейчас она могла бы закончить тренировку, вернуться домой и позволить себе хоть ненадолго отдохнуть в чужих объятьях. — Ты прекрасно знаешь, что любить двоих в нашей жизни самое нормальное, что может случиться. — Знаешь на своем примере? Наташа срывается, смотрит на Тони разозленной пантерой и с яростью понимает, что смогла заткнуть Старка. Тот как-то бледнеет на глазах, и плечи опускает, словно пытаясь сжаться до размеров атома. Наташа сквозь ярость чувствует собственную вину. Господи, она только что разрушила что-то хорошее в этой непонятной жизни. Тони берет себя в руки за пару секунд, улыбается натянуто и кидает: — Конечно. А потом уходит, оставляя за спиной Наташу, которой хочется разнести себе голову, да Ванду с Вижном, которые остановив тренировку, наблюдали за ними. — Все хорошо? Ванда подходит со спины, касается теплыми пальцами руки и сжимает ладонь кольцом вокруг запястья. Наверное, для того, что Романофф как обычно не сбежала от нее со скоростью метеора. Наташа чувствует грусть и обещает себе, что обязательно извиниться перед Тони позже, потому что Старк хотел помочь. Оборачивается и смотрит на Максимофф, краем глаза замечая, как Вижн уходит сквозь стену. Ох уж эти его привычки. Они остаются одни, в зале повисает тишина, давя своей тяжестью на плечи и мучая страстным желанием что-то сказать, чтобы услышать хотя бы звук. — Я обидела Тони. Вздыхает и потирает переносицу свободной рукой, чувствуя, как хватка Ванды крепнет, но теперь это больше похоже на выражение поддержки, чем на задержание. — Он простит тебя. Улыбается легко и смотрит зелеными глазами прямо в душу, словно знает, сколько сомнений поселилось в Наташиной душе неделю назад, когда Октавия вернулась в ее жизнь. Как там сказал Тони: «Любить двоих нормально?». Может для Наташи, как и для Тони — это норма, но не для Октавии и Ванды. И как сказать, что приходя домой и видя искорки счастья в чужих зеленых глазах, ей хочется, чтобы Ванда была с ними. Наташа так запуталась, что сама не видит выхода. — Спасибо. Максимофф кивает на благодарность и отпускает, отходя на шаг. А Наташа понимает, что они были слишком близко друг к другу и до сих пор чувствует запах чая матэ и органического бергамота, обнимающим ее, словно плед. Ей хочется сказать о том, как соскучилась, и провести пальцами по чужой щеке. Хочется зарыться лицом в локоны темно-каштанового цвета и прижать к себе хрупкое тело Алой ведьмы, как можно ближе. — Больше не избегай меня. Шепчет Максимофф напоследок и, одаривая своей легкой и нежной, как шелк, улыбкой, уходит, оставляя после себя тепло и жалость. Романофф чувствует, что путается в сетях жизни все больше. * * * — Все хорошо? Октавия обнимает со спины, прижимается близко так, словно хочет припаять свое тело к наташиному навсегда. Утыкается лицом в рыжие волосы и прикрывает глаза, ощущая, как от Романофф идут волны напряжения и тоски. Блейк чувствует себя так, будто дорога рушится под ногами, пытаясь, как можно быстрее затянуть ее в Ад. Усмехается своему сравнению и сжимает руки кольцом чуть сильнее, чтобы Наташа почувствовала всю реальность происходящего. Им стоит поговорить. — Тяжелый день. Романофф откидывается в чужих объятьях, расслабляя каждый мускул тела, но сердце не хочет расслабленности, оно хочет решения ситуации. Наташа вспоминает теплые прикосновения Ванды, тепло распространяющееся по всему телу от чужого прикосновения и искреннюю забота в чужих глазах. Вспоминает улыбку, которая успокаивала и взгляд, словно Максимофф все понимала, но давала шанс самой разобраться, что, же случилось с ее жизнью. — Хочешь вернуться к ней? Октавия не медлит, говорит, как есть и сама же себя ненавидит за надежду на отрицательный ответ. Ее винить некому, она пытается бороться, но победить чувства Романофф нереальнее, чем выйти на бой с Халком. «Пожалуйста, скажи, нет» почти срывается жалкой мольбой, но Блейк чуть трясет головой, чтобы избавить саму себя от попыток вымолить любовь у агента. Если все кончено, то она должна принять это, как есть. Блейк не будет ползать на коленях, выпрашивая крохи тепла и любви, даже если все, чего хочется это поступить именно так. Она получила отсрочку, получила еще неделю в объятьях Романофф и ей не на что жаловаться. — Октавия нет. Я люблю тебя. И вот где-то здесь всегда должно быть «но»: но наше время прошло, но я не могу быть с тобой, но врозь нам будет лучше. Октавия ждет этого «но», как приговора, который будет приведен в действие одним словом Романофф. Наташа не спешит, перебирает в уме все, что надумала за эту неделю и не знает, как сказать Блейк, что любовь к ней идет в комплекте с любовью к Ванде. Она чувствует себя виноватой, потому что дала Октавии шанс, а нужно было рвать все нити окончательно. Тогда Наташа бы не мучилась попытками забыть чувства к одной и дать шанс отношениям с другой. — но Ванду я тоже люблю… Блейк замирает, даже, кажется, дышать перестает. Стоит с широко распахнутыми глазами и пытается понять, не послышалось ли ей. — И ты хочешь?.. То ли спрашивает, то ли утверждает и голос у самой неуверенный, словно в себя еще не пришла от таких подробностей. Наташа разворачивается в объятьях, смотрит на непонимание, таящееся в зрачках, на чуть приоткрытые губы, словно Октавия вот-вот что-то скажет, на лицо, которое слегка побледнело после такой новости. Смотрит на нее и оторваться не может, потому что на месте Октавии, услышав такое, ушла бы без колебаний. Где это видано, чтобы любовь свою делить с кем-то еще. — Я не могу выбирать между вами. Это разрывает меня. Кивнет неуверенно и медленно отпустит из объятий, сглотнет судорожно и облизнув вдруг пересохшие губы, прошепчет виновато: — Мне нужно… на воздух. Подумать… Схватит кожаную куртку, лежащую на кресле и чуть ли не бегом к двери, словно боясь, что Наташа схватит и остановит. Романофф смотрит в чужую спину, уже затянутую в кожу и прикрывает слипающиеся глаза. День и, правда, был тяжелым. И не хочется ничего, кроме как уснуть, не думая ни о чем. Дверь захлопнется, и агент снова останется в тишине, только уже неуютной. Сейчас бы пару рюмок водки, но она чувствует себя такой усталой, словно за эти мгновения Октавия высосала всю жизнь. Добирается до спальни, попутно снимая надоевший костюм, и падает на кровать, укутываясь в одеяло. В доме тишина, а сердце бьется с перебоями, заставляя глаза слезиться. Морщится, словно тишина причиняет неудобства, а потом тянет руку к валяющемуся на полу телефону. Набирает знакомый номер и слушает гудки, пытаясь, справиться с собой и не излить всю боль и ненависть на невиновного человека. — Да? У Старка голос спокойный и какой-то безэмоциональный, Наташа называет себя бесчувственной сволочью. — У тебя хреновые советы. Шепчет тихо и убито, слыша, как на том конце провода стакан с виски опускается на полированную поверхность стола. Утыкается лицом в подушку, жмурясь и ощущая себя такой слабой, какой никогда раньше не была. — Хочешь выпить? Он не успокаивает, не дает советов, а поступает так, как и всегда поступал. Поддерживает одним словом, даже если кажется, будто ему наплевать. Наташа позволяет себе улыбнуться краешком рта, а потом тихо выдыхает: — Нет. Я лучше посплю. А ты прекращай напиваться в одиночестве. Старк смеется, снова делает глоток виски и бросает насмешливое: — Я не алкаш, чтобы напиваться, милая. Наташа бы поспорила, но только не сейчас. Тони сам знает, что нужно делать. Она ему, увы, не советчик. — Попросить Ванду приехать к тебе? Спрашивает аккуратно, словно ждет, что Наташа взорвется доброй русской бранью, перемежая маты со словами беспокойства. Романофф приоткрывает глаза, наблюдая за удлинившимися тенями на кремовом потолке, и качает головой. Она не хочет видеть Максимофф, только не сейчас, когда, кажется, что и шанса на возвращение Октавии нет. — Нет, не стоит. И Тони, извини меня. Старк хмыкает на ее слова и молчит, словно раздумывая, стоит ли отвечать ей. Наташа знает, что Железный Человек вовсе не железный и разбить его броню могут только близкие. Ей становится не по себе, потому что сегодня они напоминают самим себе слабых и безвольных людей, а не Мстителей. — Просто спи. Завтра станет лучше. Они оба знают, что не станет, но оба предпочитают сделать вид, что так и будет. Отключая телефон, Наташа еще пытается понять, есть ли шанс, что Октавия вернется. И она хочет верить, что прямо сейчас Блейк где-то раздумывает над ее словами, пытаясь привыкнуть к такому будущему.